Когда она кончила, встала и скрылась со сцены, Генрих сидел с глазами, устремленными на пустую сцену, но не видел ничего, что было перед ним. Он смотрел не глазами, а всеми чувствами, всей душою, всем бурно бьющимся сердцем в другой мир, невидимый этой публике. Перед его глазами будто упала завеса и открыла ему целый новый, чудный мир, совершенно незнакомый дотоле.
Он просидел несколько минут как истукан и бессвязным шепотом бормотал какие-то, ему самому почти непонятные слова.
– Да, эта… я ее знаю… видел… Нет, никогда не видел, но будто знал, что она на свете… Да, вот кто может дать жизнь… заставить полюбить все…
И молодой человек со жгучим нетерпением ожидал той минуты, когда она снова появится, а до тех пор он, конечно, более сотни раз повторил ее имя: «Алина Франк!» И имя это казалось ему родным, дорогим именем.
Красавица снова появилась играть, в свой черед, но на этот раз, входя на подмостки, она не смотрела на публику и даже не взглянула на то место, где снова поставили ее арфу и табурет…
Она спокойно вошла, села, начала играть и сыграла всю пьесу, но с первой минуты, с выхода и до последней минуты, не спускала глаз с белокурого, как будто побледневшего молодого человека.
Огонь, который горел в этом юном незнакомце, был слишком силен, чтобы не заронить хотя бы одной искры в сердце красавицы.
Перед тем как уйти со сцены, Алина невольно добрым, но вызывающим на знакомство взглядом взглянула на Генриха.
Генрих, конечно, в этот вечер и в эту ночь забыл и думать об отъезде. Поутру нарочный поскакал в Андау предупредить, что важное дело задерживает приезд его домой. И в тот же день в сумерки Шель отправился бродить вокруг дома, где временно поселилась красавица артистка. Через день он был знаком со стариком, сопровождавшим всюду музыкантшу, а вскоре был уже лично знаком с красавицей, околдовавшей его с первого взгляда.
И с этого дня Генрих Шель забыл все для Алины; и если когда-то юного Генриха ставили в пример другим молодым людям, то теперь он стал поступать так, что его могли уже снова поставить в пример, но совершенно в ином смысле. Он забыл все свои обязанности, забыл мать и сестру, бросил дела, почти перестал писать домой, несмотря на срам, отказался письменно от руки невесты и жил только одним – улыбкою, взглядом Алины… И он, богач, член хорошей и почтенной семьи, сделался странствующим цыганом, поехал за своей очаровательницей и следовал за ней из города в город, повсюду, куда вез ее старик Майер. Наконец, не спрашивая даже согласия своей матери, он предложил Алине, которая тоже была к нему неравнодушна, выйти за него замуж, переменить существование, разделить с ним все его состояние.
Отвергнутый красавицей, но не ради кого-либо другого, не ради счастливого соперника, а ради грез и мечтаний о славе, известности, Генрих, почти убитый горем, вернулся домой.
На первых порах он хотел расстаться с семьей навеки, передать состояние сестре и эмигрировать, уехать хотя бы в Америку и там, в девственных лесах, найти смерть. Другой на его месте пошел бы в солдаты, в храбрые ряды фридриховских войск, и нашел бы там или славу, или смерть, но Генрих не был способен на это. «Если умереть, то лучше на охоте, от тигра или льва, нежели от глупой пули», – говорил он.
Но разлука и время немного образумили Генриха. Он по-прежнему безумно любил Алину, поручал друзьям и давал им деньги, чтобы они путешествовали за ней и могли следить за тем, что с ней делается. И однажды он узнал о смерти Алины – для него это была смерть, для него она умерла, – он узнал из письма друга своего Дитриха то, что известно всему Берлину, что Алина живет на счет принца Адольфа и вообще начала жизнь иную, роскошную, но безнравственную и из талантливой артистки стала простой авантюристкой. И Шелю захотелось тоже придумать себе такую же смерть. Большего мученья, как жениться на той же невесте, остаться в Андау, он выдумать не мог. Уехать в Америку было бы легче, но ему хотелось замучить себя, сгореть на медленном огне.
В одно утро Генрих явился к матери и к ее великой радости объявил, что согласен жениться на своей нареченной и остаться в Андау. Снова начались те же переговоры, но теперь обе стороны – родные девушки и мать Генриха – спешили со свадьбой. Все видели, с каким лицом бродит жених, напоминая собою преступника, ожидающего своей казни, но мать, обожавшая сына, надеялась, что это пройдет. Родные девушки думали больше об огромном богатстве будущего зятя, а не о том, будет ли он счастлив. Обе семьи виделись чаще и наконец собрались в Дрезден для улаживания некоторых формальностей перед венчанием.
И в эту-то именно минуту явился в Дрезден и бросился в объятия друга Генриха юный Дитрих. Он ничего еще не успел сказать, он только горячо обнял Генриха, и тот уже почувствовал, что снова совершается что-то – или разверзается пропасть у его ног, или раскрывается небо и оттуда летит к нему гений, несущий счастье.
– Прости меня, – выговорил Дитрих, – все неправда! Она все та же, чистая, непорочная… Та же прежняя Алина, которую ты любишь… Я виноват – ошибся, оклеветал… Но я от нее… Она любит тебя, зовет к себе… Она твоя.
XV
Алина между тем была в домике, нанятом для нее Стадлером. Домик этот был за городом, в глубине большого и густого сада.
Отделка всего домика была совершенно свежая, и Алина подозревала, что все эти затраты были сделаны Стадлером для нее и, быть может, накануне.
Местность и домик очень понравились ей, но одинокое положение вдали от жилья неприятно подействовало на нее. Вообще смущение и боязнь все более закрадывались ей в душу.
В сумерки, когда она покинула дом, бросила карету, Стадлер ждал ее на условленном месте. Они пересели в другую карету и помчались. Скоро они миновали город, предместье и очутились в деревне.
Это первое, что неприятно поразило Алину: она предполагала, что Стадлер наймет ей домик в отдаленном квартале, но не за городом.
Сам доктор был мил, любезен, разговорчив, острил, как и всегда, так же, как и прежде, уверял ее в своей искренней дружбе, готовности для нее на все, но Алине казалось, что в Стадлере, в его голосе, даже в его взгляде произошла перемена.
Это был первый человек, внушавший ей боязнь. Прежде некто, имевший когда-то наибольшее значение в ее жизни, человек, который уничтожил всю ее будущность и вытолкнул на улицу, как безродную сироту, то есть иезуит, и прежде ужасного дня, и после, – внушал ей только презрение к себе и ненависть.
Но все-таки прежняя Людовика, или Алина, никогда не боялась отца Игнатия. Даже убийцы отца, которых она с первой минуты разгадала сердцем, не внушали ей страха. К ним было у нее только чувство отвращения и смутное предчувствие чего-то недоброго.
Все поклонники, которые окружали ее со времени странствования по Германии, не внушали ей никакого чувства, кроме равнодушия. Никогда до сих пор Алина никого не боялась. И вдруг теперь, в первый раз, этот доктор, предложивший спасти ее, этот прямодушный, добрый и очень умный человек внушал ей странное, новое для нее чувство… сложное чувство, в котором главную часть составлял страх. До сих пор всякого человека, приближающегося к ней, Алина видела как будто насквозь, угадывала часто тайную мысль, вперед угадывала слова. Быть может, это случалось оттого, что лица, окружавшие ее, были личности пустые и пошлые, думы которых было немудрено угадать. Быть может, Стадлер был первый, действительно умный и хитрый человек, которого Алина встретила. Может быть! Но теперь Алине казалось, что прямодушный доктор ей страшен, что в нем есть что-то таинственное, загадочное, чего она не в силах разгадать.
Так или иначе, но Алина, переступая порог домика, нанятого Стадлером, отдаваясь вполне ему и ожидая, что он должен спасти ее от пошлых и назойливых притязаний принца Адольфа, ничего не чувствовала, кроме страха. Она знала, что если ей придется вступать с ним в борьбу, то это будет ей не только трудно, но она не знает даже, как взяться. Единственный исход был все тот же – бежать, опять бежать, спасаться… но на этот раз кто ей явится помощником? Хорошо, если через три-четыре дня явится Генрих.
Мысль эта особенно тревожила и волновала Алину, когда она, первый раз оставшись в новом помещении, легла спать. Стадлер уехал в город, он просидел с нею не более часа, но за это время разговор их как-то не клеился. Алина в первый раз заметила, что доктор избегает прямо глядеть ей в глаза и вообще чувствует себя в каком-то неловком положении, вызванном, вероятно, не обстановкой, а его же собственными мыслями, которых Алина не знала и не могла отгадать. Однако усталость взяла верх, – и Алина крепко заснула.
В домике, помимо нее, было только два живых существа – привратник, старик лет восьмидесяти, седой как лунь, от дряхлости едва двигавший ногами, и горничная, молодая и услужливая, сразу понравившаяся Алине.
Встав с постели, одевшись и позавтракав, Алина тотчас же пошла прогуляться по саду вместе со своей новой служанкой, которую звали Луизой.
Это имя напомнило Алине иное время, когда она по праву носила то же имя, только иначе произносимое; и невольно, от грустного ли настроения, или от необходимости открыть свою смущенную душу кому-либо, Алина так ласково обошлась с этой доброй и симпатичной Луизой, что через час Луиза была уже не слугою, а другом.
В саду, гуляя по дорожкам, Луиза рассказала в подробностях все, что могла рассказать о себе. Алина узнала, что она внучка старика, что она рекомендована доктору Стадлеру за несколько дней перед тем одним его родственником. Дом этот также был нанят и отделан почти накануне. Луиза застала еще мебельщика, когда приехала сюда со своим дедом; он только что окончил устройство одной комнаты.
Несмотря на то что биография Луизы была проста, кратка, она дала Алине возможность увидеть в Луизе в высшей степени честное, доброе и наивно умное создание. Одним словом, эта девушка, немного моложе ее, понравилась ей с первой минуты встречи.