Несколько минут спустя вопрос о новом бегстве был уже решен, и старик послал Луизу к тетке с тем, чтобы молодая девушка была назад к ночи.
Алина хотела было немедленно отправиться с Луизой, не теряя ни секунды, но это оказалось невозможным, так как старик, давно не видавший своей племянницы, не знал, живет ли она еще там со своим семейством. Она собиралась продавать свою мельницу и, быть может, уже продала. Если бы в этой мельнице были чужие люди, то, конечно, беглецы попали бы в еще худшее положение… Алина, полная тревоги, поневоле осталась и, ожидая каждую минуту приезда Стадлера, ожидала от него всего… всякого злодейства!
Луиза быстро собралась, с узелком, в который взяла на дорогу хлеба и несколько огурцов, весело выпорхнула в ворота и, обернувшись за несколько шагов от деда, весело послала ему поцелуй, а затем исчезла в кустах.
Старик, сильно уставший от речей, объяснений и волнений этого дня, через силу, едва таща ноги, снова пришел к барышне и снова сел на тот же стул. Отдохнув и отдышавшись, он объявил Алине, что пришел опять на минуту сказать ей только одно новое, что пришло ему на ум.
По его мнению, им невозможно было бежать вместе. Алина должна была скрыться наутро одна; он же с Луизой должен остаться, чтобы внучка могла навещать ее на мельнице и доводить до ее сведения все, что случится нового.
– Зачем? – выговорила Алина. – Почему не все вместе? А если он угрозами, даже побоями, вынудит вас указать мое убежище?
– Никогда он не догадается, этот умный человек, что такая старая крыса, как я, еще способен сделать доброе или неглупое дело. А потому нам нужно остаться здесь, иначе все ваше дело пропадет. Ах, вы, молодое, наивное существо! Подумайте, как же найдет вас г-н Шель, когда будет искать вас в доме Стадлера? Если он заплатит хорошие деньги в доме доктора в городе, то, конечно, ему укажет этот домик кто-нибудь из людей; тогда он явится сюда, и что же найдет он? – пустой дом, без единого человека, который может указать ваш след. Что же ему тогда останется делать? Только разве поплакать, погоревать и вернуться восвояси, в Дрезден. А вот если я останусь здесь, да буду сидеть за воротами, да глядеть на дорожку, то могу тотчас же сообщить ему о вас; и тогда, как только явится г-н Шель, мы уже с ним, не церемонясь с этим проклятым доктором, громко прикажем кучеру ехать на мельницу.
Алина бросилась к старику и чуть-чуть не расцеловала его сморщенное, коричневое лицо.
– Ох, забыл я, – весело прибавил старик, – что на мельницу эту, по счастью для вас, и дороги-то никакой нет; иначе, как пешком, по полям да кочкам, и не проберешься. Да еще надо прыгать через канавы, так что мне, если я доведу г-на Шеля до мельницы, придется неделю целую пролежать, отдыхая. Лишь бы только не умереть на дороге – тогда г-н Шель потеряет ваш след.
Все это было сказано дряхлым, но таким веселым голосом, с таким добродушным лицом, что Алина вдруг почувствовала себя спокойнее, даже сильнее, и ожидаемый с минуту на минуту приезд Стадлера ее уже менее устрашал, чем за час до того.
XVI
Разумеется, Генрих Шель, как безумный, бросил все приготовления к свадьбе и исчез из Дрездена вместе с другом Дитрихом.
В тот вечер, когда приятели, доскакав до Берлина, весело въезжали в столицу и воинственную резиденцию Фридриха, в мирной и тихой столице Саксонии все общество было смущено внезапным исчезновением молодого жениха и богатого негоцианта Шеля. По просьбе отца пораженной горем невесты полиция была поднята на ноги. Подозревали преступление!.. Убийство!
Но Генрих не только не был убит, а ожил, воскрес!.. Въезжая в Берлин, он горел, как на огне, в ожидании ежеминутно увидеть свою Алину и обнять ее…
Первая неожиданная неудача, ужасная случайность, что Алины не было уже на той квартире, где еще недавно видел и оставил ее Дитрих, привела Генриха в такое состояние, что он готов был на все… хотя бы с ножом в руке явиться к принцу Адольфу!
Но дело уладилось быстро и просто. При помощи денег Генрих через сутки знал уже, что делать и где искать Алину. Доктор был ему назван и указан… Лицо Шеля и вся фигура его при появлении на квартире Стадлера были таковы, что злой, хитрый, но благоразумный доктор скрепя сердце тотчас сам предложил Шелю ехать к Алине, которую он скрыл, спасая от преследований принца.
Встреча Генриха и Алины, собиравшейся уже бежать на мельницу и спасаться от своего «спасителя», не могла, конечно, доставить много удовольствия Стадлеру.
Он увидел ясно, что свел двух страстно влюбленных и что его мечтам и замыслам не суждено сбыться…
Разумеется, через неделю после этой первой встречи Алины с Шелем они были уже в Дрездене.
Алина поселилась временно в маленькой квартире, заново убранной Дитрихом, который выехал с этой целью вперед.
Алина считала себя теперь совершенно счастливой; по крайней мере, она постоянно уверяла себя мысленно, что она совершенно счастлива, и это постоянное уверение самой себя доказывало, что в ней происходила какая-то странная и тайная борьба.
Причина этой борьбы заключалась в том, что действительность не соответствовала прежним дорогим стремлениям или, лучше сказать, фантазиям Алины.
Когда она отвергла первый раз предложение Шеля, то руководилась именно этими грезами – о славе артистки и о блестящей будущности. Затем, под влиянием скучной и беспокойной жизни в Берлине, благодаря назойливости принца, в руки которого она попала, Алина вдруг, – быть может, не столько горячим, как капризным порывом, – отреклась от всех своих мечтаний и решилась сделаться женой простого негоцианта Саксонии. И теперь в ней, в глубине ее души, произошел разлад. Она действительно должна бы быть счастлива – жених боготворил ее, потерял рассудок от мысли назвать ее в скором времени своей женой.
Алина уверяла себя мысленно, а иногда и вслух, что участь ее завидна, что у Генриха все – от красоты и ума до богатства; одного только не хватало – он, конечно, не герцог и не владетельный князь, но ведь об этих мечтаниях давно пора забыть. Судьба не захотела этого.
К этому положению невесты прибавлялось еще несколько горечи оттого, что мать, а за ней и сестра Генриха не только отказались наотрез принять ее в дом и назвать невесткой, но даже отказались познакомиться с нею. Этого не ожидала не только Алина, но и сам Генрих не предполагал.
Когда он вернулся домой и, к ужасу матери, объявил, что он не женится на своей нареченной, отказывается от нее уже второй раз, госпожа Шель даже захворала и слегла в постель от неожиданного удара, а затем она показала более характера, чем можно было от нее ожидать.
Когда Генрих объявил, что женится на Алине во что бы то ни стало и что она явится в Андау как хозяйка, то госпожа Шель с дочерью объявили, что выедут из родного гнезда и не вернутся.
Действительно, и мать, и сестра стали собираться, чтобы очистить место для новой владелицы Андау.
Несмотря на уверения, мольбы и уговоры, Генриху не удалось победить в матери ее простую, но сильную буржуазную гордость.
Если бы Алина была бедная девушка, но из какого-нибудь саксонского семейства, порядочного и честного, то госпожа Шель не задумалась бы, так как она все-таки обожала своего единственного сына; но для нее музыкантша, артистка была то же, что акробатка, кривляющаяся перед публикой за деньги. Она была убеждена, что Алина дурного поведения, что она, по всей вероятности, сатана хитрости, зла, коварна, быть может, отчасти и колдунья, немного училась той темной науке, в которую верила госпожа Шель.
Генрих проговорился, что Алина замечательно образованна, много читала книг и даже знает по-латыни, и госпожа Шель была даже несколько испугана этим.
– Не только он не будет счастлив с нею, но эта колдунья изведет его и воспользуется его состоянием, – говорила госпожа Шель.
Алина жила в Дрездене; Генрих проводил почти все время в экипаже, на дороге между Дрезденом и Андау. Он все надеялся убедить свою мать повидать Алину, но все, что он ни делал, не приводило ни к чему.
Он умолял мать принять невесту, а она умоляла его не гибнуть, не губить себя женитьбой на цыганке без роду и племени.
Одно из предположений матери глубоко запало в душу даже самому Генриху.
– Знаешь ли ты, по крайней мере, сказала ли она тебе откровенно: кто она, откуда, какой национальности? Знаешь ли ты хоть что-нибудь из ее прошлого? – спросила однажды госпожа Шель.
Генрих должен был сознаться, что он ничего не знает и что относительно своего прошлого Алина никогда не хотела ничего сказать ему, а то, что он узнавал, – было полно противоречий. Алина, когда он замечал это, добродушно соглашалась и объясняла эти противоречия тем, что самую истину она открыть не может и не хочет.
Когда Генрих объявил день, назначенный для свадьбы, госпожа Шель совершенно серьезно начала укладываться, и добрый Генрих, все надеявшийся на хороший исход, очутился в самом трудном нравственном положении.
Он искренне любил мать и сестру и не мог без боли в сердце подумать, что они выедут из родного гнезда и отправятся в Дрезден, на маленькую квартиру.
У госпожи Шель было собственное состояние, но очень небольшое, которое дало бы возможность жить только самым скромным образом, особенно после жизни в Андау.
В эти дни, когда госпожа Шель объявила своим двум служителям, что они выезжают навсегда из Андау, когда начали укладывать вещи барыни и барышни, Генрих, глядевший на все в какой-то лихорадочной нерешительности, терял голову и не знал, что делать.
До сих пор главные усилия Генриха были направлены на то, чтобы уговорить мать, так как сестра его Фредерика, по-видимому, относилась к его женитьбе совершенно хладнокровно. При жизни отца Генрих был, конечно, очень дружен с единственной сестрой; со дня смерти отца занятия, дела, хлопоты, затем путешествия и, наконец, безумная страсть к Алине – все вместе как-то случайно отдалило его от сестры, и теперь он заметил резкую перемену в этой, еще недавно веселой и добродушной полудевочке.