– Да, в том-то и странность. Я знал о Земле, о ее народе, о его обычаях, но во многих отношениях я безнадежно отстал от жизни. Я не перестаю удивляться. Я спотыкаюсь о незнакомые традиции, верования, слова.
– Не надо об этом, – тихо сказала Элин. – Мы не хотим показаться излишне любопытными.
– Ничего, – ответил Блейк. – Я смирился с этим положением вещей. Я попал в странную обстановку, но когда-нибудь, возможно, узнаю все. Может быть, вспомню, кто я такой, где и когда родился, что случилось там, в космосе. А пока, как вы понимаете, я здорово озадачен. Однако здесь все проявили такт, мне подарили жилище. Меня не беспокоят. Дом в маленькой деревушке…
– В деревушке? – спросил сенатор. – Я полагаю, он где-то неподалеку?
– Даже и не знаю, – ответил Блейк. – Со мной произошло нечто странное. Я не знаю, где нахожусь. А деревня называется Мидлтон.
– Это рядом, в долине, – сказал сенатор. – Отсюда и пяти миль не будет. Похоже, мы соседи.
– Я вышел прогуляться после обеда, – рассказал им Блейк. – И смотрел на горы из внутреннего дворика. Близилась гроза. Огромные черные тучи и молнии, но до них было еще порядочно далеко. А потом я вдруг оказался на холме за ручьем, напротив вашего дома. Шел дождь, и я насквозь промок.
Он умолк и осторожно установил свой бокал с коньяком на каменную плиту под очагом. Он посмотрел сначала на отца, потом на дочь.
– Вот так все и было, – добавил Блейк. – Я знаю, это звучит дико…
– Это звучит как нечто совершенно невероятное, – ответил сенатор.
– По-видимому, да, – согласился Блейк. – Причем дело не только в пространстве, но и во времени тоже. Я не просто очутился в нескольких милях от места, где стоял. Когда я вышел во дворик, только-только начинало смеркаться, а теперь уже ночь.
– Мне очень жаль, что этот болван-охранник ослепил вас фонарем. Должно быть, оказаться здесь уже было достаточным потрясением. Я не просил охраны. Я даже не хочу иметь ее. Но Женева требует, чтобы ко всем сенаторам была приставлена стража. Почему – я толком и не знаю. Уверен, что в мире нет кровожадных людей. Наконец-то Земля стала цивилизованной, по крайней мере отчасти. Хотя на это ушли долгие годы.
– Но из-за этого биоинженерного вопроса страсти тут накалились, – сказала Элин.
– Он привел лишь к более решительной политике, – возразил сенатор. – И нет никаких причин…
– Есть, – ответила она, – есть. Все эти фанатики, почитающие Библию, все эти заклятые ретрограды и рутинеры ополчились против биоинженерии.
Она повернулась к Блейку.
– Известно ли вам, что сенатор, который живет в доме, построенном триста лет назад, и кичится тем, что в нем нет ни единого технического новшества…
– А повар? – перебил сенатор. – Ты забываешь о поваре.
Она пропустила его слова мимо ушей.
– …и кичится тем, что в доме нет ни единого технического новшества, связался с шайкой сумасбродов, с архипрогрессивистами, сторонниками далекоидущих преобразований?
– Никаких таких далекоидущих преобразований, – возразил сенатор. – Обыкновенный здравый смысл. Создание земных условий на одной планете обойдется в триллионы долларов. Гораздо быстрее и за умеренную цену мы сможем сконструировать человеческую расу, способную жить на этой планете. Вместо того чтобы подгонять планету под человека, мы подгоним человека под планету.
– В том-то и соль, – сказала Элин. – Мысль о переделке человека стала твоим противникам поперек горла. Это существо уже не будет человеком.
– Возможно, его наружность и будет иной, – возразил сенатор, – но человеком оно по-прежнему останется.
– Разумеется, вы понимаете, что я не противница сенатора, – сказала Элин Блейку. – Но иногда бывает ужасно трудно заставить его осознать, с чем он столкнулся.
– Моя дочь выступает как адвокат дьявола, – пояснил сенатор. – И порой это приносит пользу. Но сейчас в этом нет особой нужды. Я и так знаю, насколько ожесточенно действует оппозиция.
Он взял графин. Блейк покачал головой.
– Может быть, я сумею как-то добраться до дома? – сказал он. – Тяжелый выдался вечерок.
– Переночевали бы у нас.
– Спасибо, сенатор, но если есть какая-то возможность…
– Разумеется, – ответил сенатор. – Кто-нибудь из охранников вас отвезет. Лучше воспользоваться наземной машиной: такая ночь не для леталок.
– Буду очень признателен.
– У одного из охранников появится возможность сделать полезное дело, – сказал сенатор. – Ему, по крайней мере, не будут мерещиться волки. Кстати, вы там, на улице, не видели волка?
– Нет, – ответил Блейк, – волка я не видел.
Майкл Даниельс стоял у окна и смотрел, как наземная обслуга на Риверсайде, по ту сторону бульвара, помогает домам заходить на посадку. Черные фундаменты влажно поблескивали в ночи, а в четверти мили от них лежал, как чернильно-черный лист, отражавший посадочные огни, Потомак.
Один за другим дома неуклюже спускались с затянутого тучами неба, становились на отведенные для них постаменты, покачивались, осторожно подгоняя посадочные решетки под рельеф фундаментов.
Пациенты прибывают, подумалось Даниельсу. А может, сотрудники возвращаются после выходных. Хотя тут могли оказаться и люди, не связанные с больницей, не сотрудники и не пациенты. Город набит битком: через день или два начнутся окружные слушания по вопросам биоинженерии. Спрос на участки огромный, и передвижные дома втискивали повсюду, где только могли найти стоянку.
Далеко за рекой, где-то над Старой Вирджинией, заходил на посадку корабль. Его огни тускло светились сквозь туман и изморось. Корабль направлялся к космопорту. Следя за его полетом, Даниельс гадал, с какой далекой звезды он сюда прибыл и как долго не был дома. Даниельс грустно улыбнулся своим мыслям. Эти вопросы он задавал себе всегда, с самого отрочества, пребывая в твердой уверенности, что в один прекрасный день отправится в звездные странствия. Хотя Даниельс знал, что нынче всякий мальчишка мечтает о путешествии к звездам.
Влага стекала изломанными ручейками по гладким оконным стеклам, а там, за окнами, все приземлялись парящие дома, занимая немногие незанятые фундаменты. Несколько сухопутных машин плавно проскользили по бульвару. Воздушные подушки широкими веерами поднимали с мокрой земли водяную пыль. Вряд ли в такую ненастную ночь в воздухе много леталок.
Ему давно пора домой. Малыши, наверное, уже спят, но Черил еще не ложилась, ждет его.
На востоке, на границе поля зрения, глаз различал светящуюся отраженным светом прозрачно-белую колонну. Она высилась возле реки, воздвигнутая в честь первых астронавтов, которые пятьсот с лишним лет назад поднялись в космос, чтобы облететь вокруг Земли, – поднялись, увлекаемые грубой необузданной силой, порожденной химической реакцией.
Вашингтон, подумал Даниельс, город, где разрушаются дома, где полным-полно памятников; нагромождение мрамора и гранита, густо поросшее мхом древних воспоминаний, покрывавшим его сталь и его камень. Дух некогда великой мощи еще висел над городом. Бывшая столица старой республики, превратившаяся ныне в местопребывание провинциального губернатора, по-прежнему куталась, будто в мантию, в атмосферу своего былого величия.
По мнению Даниельса, лучше всего город смотрелся именно сейчас, когда на него упала мягкая, влажная ночь, создающая иллюзорный фон, по которому движутся призраки.
Приглушенные звуки ночной больницы наполняли комнату, будто шепот, – тихая поступь бредущей по коридору сиделки, смягченное громыхание тележки, негромкое жужжание призывного звонка на посту медсестры, находившемся напротив, через коридор…
За спиной Даниельса кто-то распахнул дверь. Он резко обернулся.
– Добрый вечер, Горди.
Гордон Барнс – врач, живущий при больнице, – улыбнулся Даниельсу.
– Я думал, ты уже ушел, – сказал он.
– Как раз собираюсь. Перечитывал доклад. – Он указал на стоявший посреди комнаты стол.
Барнс взял в руки папку с бумагами и взглянул на нее.
– Эндрю Блейк, – сказал он. – Это просто невероятно. Сколько Блейку лет, по-твоему? На сколько он выглядит?
– Не больше тридцати, Майк. Хотя, как мы знаем, хронологически ему может быть лет двести.
– Будь ему тридцать, можно было бы ожидать некоторого ухудшения функций, не правда ли? Организм начинает изнашиваться в двадцать с небольшим лет, функции затухают, и с приближением старости этот процесс все ускоряется.
– Известное дело, – ответил Барнс. – Но у этого Блейка, как я понимаю, все иначе?
– Вот именно, – сказал Даниельс. – Это идеальный экземпляр. Он молод. Он более чем молод. Ни единой слабинки, ни единого изъяна.
– И никаких данных относительно его личности?
Даниельс покачал головой.
– В космическом министерстве прошерстили все бумаги. Он может оказаться любым из многих тысяч людей. За последние два века несколько десятков кораблей попросту исчезли. Взлетели – и ни слуху ни духу. Он может оказаться любым из людей, находившихся на борту этих кораблей.
– Его кто-то заморозил, – сказал Барнс, – и засунул в капсулу. Может быть, это нам что-то подскажет?
– Ты хочешь сказать, что он был такой важной птицей, что кто-то попытался его спасти?
– Нечто в этом роде.
– Вздор, – ответил Даниельс. – Выкинули человека в космос, а какова вероятность, что его снова найдут? Один к миллиарду? Один к триллиону? Не знаю… Космос огромен и пуст.
– Но Блейка нашли.
– Да, знаю, его капсула залетела в солнечную систему, которую заселили менее ста лет назад, и Блейка обнаружила бригада шахтеров с астероидов. Капсула пошла по орбите вокруг астероида, они увидели, как она блестит на солнце, и им стало любопытно. Слишком уж ярко она сверкала, вот они и размечтались: нашли, мол, исполинский алмаз или что-то вроде этого. Еще несколько лет, и он бы грохнулся на астероид. Попробуй-ка вычислить его шансы.
Барнс положил папку на стол, подошел к окну и стал рядом с Даниельсом.