– Моя гордость, если я таковой обладаю, – отозвался Мыслитель, – наверное, другого рода и проистекает из других мотивов. Но я ни в коей степени не исключаю существования множества видов гордости.
Охотник вдруг обратил свое внимание на склон и на лес, встревоженный запахом опасности, о которой предупредила расставленная им сигнальная сеть.
– Тихо! – приказал он.
Где-то вдалеке он уловил едва слышные сигналы и сосредоточился на них. Шли трое, три человека, затем их стало больше – целая шеренга людей прочесывала лес. В том, что именно они ищут, сомневаться не приходилось.
Он перехватил размытые закраины их перекатывающихся волнами мыслей: люди были напуганы, но полны ярости и отвращения, усиленного ненавистью. Помимо злости и ненависти их подгонял азарт погони, странное, дикое возбуждение, которое заставляло их искать существо, ставшее причиной страха, – искать, чтобы найти и убить.
Охотник напряг тело и приподнялся, готовый броситься прочь из пещеры. Есть только один способ спастись от этих людей, подумал он, – бежать, бежать, бежать.
– Подожди, – сказал Мыслитель.
– Сейчас они будут здесь.
– Не спеши. Они идут медленно. Возможно, есть лучшее решение. Нельзя убегать вечно. Одну ошибку мы уже сделали. Другой быть не должно.
– О какой ошибке ты говоришь?
– Нам не следовало превращаться в тебя. Надо было остаться Оборотнем. Мы превратились, поддавшись слепому страху.
– Но тогда мы не знали. Увидели опасность и среагировали. Нам угрожали…
– Я мог что-нибудь придумать, – сказал Оборотень. – Но, может быть, так лучше. Меня уже подозревали. Наверняка установили бы за мной наблюдение. Или заперли бы. А так мы, по крайней мере, на свободе.
– Если будем и дальше убегать, – возразил Мыслитель, – нас хватит ненадолго. Их слишком много – слишком много на этой планете. От всех не спрятаться. Невозможно уклониться от всех и каждого. Математически шансы так малы, что на них не стоит рассчитывать.
– У тебя есть какая-то идея? – спросил Охотник.
– Предлагаю превратиться в меня. Я могу стать бугром или чем-то незаметным, например камнем в этой пещере. Заглянув сюда, они не увидят ничего необычного.
– Погоди-ка, – сказал Оборотень, – идея неплохая, но могут возникнуть осложнения.
– Проблемы?
– Ты должен был бы уже разобраться. Не проблемы, а проблема. Климат планеты. Для Охотника здесь слишком жарко. Для тебя будет слишком холодно.
– Холод – это недостаток тепла?
– Да.
– Недостаток энергии?
– Правильно.
– Трудно сразу запомнить все термины, – сказал Мыслитель. – Все надо разложить по мысленным полочкам, усвоить разумом. Однако я могу выдержать немного холода. А ради общего дела постараюсь выдержать много холода.
– Дело не в том, выдержишь ты или нет. Конечно, ты можешь выдержать. Но для этого тебе потребуется огромное количество энергии.
– Когда в тот раз я возник в доме…
– Ты мог воспользоваться энергоснабжением дома. Здесь же энергию брать неоткуда, разве что из атмосферного тепла. Но и его становится все меньше и меньше, так как солнце давно село. Тебе придется рассчитывать на энергию тела. Внешних источников нет.
– Теперь понятно, – сказал Мыслитель. – Но ведь я могу принять такую форму, которая позволит сэкономить энергию тела. Я могу удержать ее. При превращении вся энергия, которая сейчас остается в теле, перейдет ко мне?
– Думаю, что да. Какая-то часть энергии уходит на само перевоплощение, но, мне кажется, небольшая.
– Как ты себя чувствуешь, Охотник?
– Мне жарко.
– Я не о том. Ты не устал? Не испытываешь нехватку энергии?
– Нет.
– Будем ждать, – объявил Мыслитель, – пока они не подойдут почти вплотную. Затем превращаемся в меня, а я становлюсь ничем или почти ничем. Бесформенным комом. Лучше всего было бы растечься по стенам пещеры тонкой оболочкой. Но при такой форме я потрачу слишком много энергии.
– Они могут не заметить пещеры, – возразил Оборотень. – Могут пройти мимо.
– Нельзя рисковать, – сказал Мыслитель. – Я буду собой не дольше, чем это нам необходимо. Как только они пройдут, мы совершим обратное превращение. Если ты не ошибся в своих оценках.
– Попробуй просчитай сам, – предложил Оборотень. – Все данные я тебе передал. А физику и химию ты знаешь не хуже меня.
– Данными я владею, Оборотень. Но не навыком использовать их. Равно как не владею твоим образом мышления, твоей способностью к математике, твоим умением быстро схватывать универсальные принципы.
– Прекращайте болтовню, – нетерпеливо оборвал их Охотник. – Давайте решать, что нам делать. Они идут, и мы превратимся в меня.
– Нет, – возразил Оборотень, – в меня.
– Но у тебя нет одежды.
– Не важно.
– А ноги? Тебе нужна обувь. Кругом острые камни и палки. И потом, твои глаза не приспособлены к темноте.
– Они совсем близко, – предупредил Мыслитель.
– Ты прав, – сказал Охотник. – Они спускаются сюда.
До начала ее любимой трехмерной программы оставалось пятнадцать минут. Элин дожидалась ее целый день, потому что Вашингтон наскучил ей. Элин уже не терпелось вернуться в старый каменный дом среди холмов Вирджинии.
Она взяла журнал и принялась бесцельно листать его, когда вошел сенатор.
– Чем сегодня занималась? – спросил он.
– Какое-то время следила за ходом слушаний.
– Неплохой спектакль?
– Очень интересно. Не пойму только, зачем ты извлек на свет это дело двухсотлетней давности.
Он усмехнулся:
– Ну, наверное, отчасти для того, чтобы встряхнуть Стоуна. Я не могу смотреть на его физиономию. Думал, у него глаза лопнут.
– Он только и делал, что сидел и сверкал ими, – сказала Элин. – Ты, я полагаю, доказывал, что биоинженерия – вовсе не такая новая штука, как считает большинство людей.
Он сел в кресло, взял газету и взглянул на яркие заголовки.
– Да, – ответил он. – И еще я доказывал, что биоинженерия возможна, что она уже применялась, и довольно искусно, два столетия назад. И что, однажды с испугу забросив ее, мы не должны трусить опять. Подумать только, сколько времени мы потеряли – двести лет! У меня есть и другие свидетели, которые достаточно убедительно обрисуют это обстоятельство.
Он встряхнул газету, расправляя ее, и принялся за чтение.
– Мать улетела благополучно? – спросил он.
– Да, самолет поднялся незадолго до полудня.
– На сей раз Рим, не так ли? Что там, кино, поэзия?
– Кинофестиваль. Кто-то отыскал старые фильмы, кажется, конца двадцатого века.
Сенатор вздохнул.
– Твоя мать – умная женщина, – сказал он. – И способна оценить такие вещи, а я, боюсь, нет. Она говорила, что возьмет меня с собой. Возможно, тебе было бы интересно посмотреть Рим.
– Ты же знаешь, что мне это неинтересно, – ответила она. – Ты просто старый жулик: притворяешься, будто тебе нравится то, что любит мама, хотя тебе нет до этого никакого дела.
– Наверное, ты права, – согласился сенатор. – Что там по трехмернику? Может, я втиснусь в будку вместе с тобой?
– Тебе отлично известно, что места там вдоволь. Милости прошу. Я жду Горацио Элджера. Минут через десять начнется.
– Горацио Элджер? Это что такое?
– Ты бы, наверное, назвал это сериалом. Он никогда не кончается. Горацио Элджер – тот, кто его сочинил. Он написал много книг, давно, в первой половине двадцатого века, а может, еще раньше. Тогдашние критики считали, что это дрянные книжки, и, наверное, так оно и было. Но их читало множество людей, и, по-видимому, книги вызывали в них какой-то отклик. В книгах говорилось, как бедный парень разбогател, хотя все было против него.
– По-моему, пошлятина, – сказал сенатор.
– Вероятно. Но режиссеры и сценаристы взяли эти дрянные книжки и превратили в документ общественной жизни, вплетя в историю немало сатиры. Они чудесно воссоздали фон; декорации в большинстве своем относятся, я думаю, к концу девятнадцатого или началу двадцатого века. И не только предметный фон, но и социальный, и нравственный… Это были времена варварства, ты знаешь? В фильме человек попадает в такие положения, что кровь стынет…
Послышался гудок телефона, и видеоканал заморгал. Поднявшись с кресла, сенатор пересек комнату, а Элин устроилась поудобнее. Еще пять минут, и начнется передача. Хорошо, что сенатор будет смотреть с ней вместе. Она надеялась, что его не отвлекут какие-нибудь события, вроде этого телефонного звонка. Она листала журнал. За спиной ее приглушенно звучали голоса собеседников.
– Я должен ненадолго уйти, – сказал, возвращаясь, сенатор.
– Горацио пропустишь.
Он покачал головой:
– В другой раз посмотрю. Звонил Эд Уинстон из Сент-Барнабаса.
– Из больницы? Что-то стряслось?
– Никто не болен, если ты об этом. Но Уинстон, похоже, в расстройстве. Говорит, надо встретиться. Не пожелал ввести меня в курс по телефону.
– Ты недолго? Возвращайся пораньше. Тебе надо выспаться: эти слушания…
– Постараюсь, – сказал он.
Элин проводила его до двери, помогла надеть плащ и вернулась в гостиную.
Больница, подумала она. Услышанное пришлось ей не по нраву. Какое отношение мог иметь сенатор к больнице? При мысли о больнице она всегда чувствовала себя не в своей тарелке. Не далее как сегодня Элин была в этой самой лечебнице. Она не хотела идти туда, но теперь была рада, что сходила. Бедняге Блейку действительно нелегко, думала она. Не знать, кто ты такой, не знать, что ты такое…
Она вошла в будку трехмерника и села в кресло; впереди и по бокам поблескивал вогнутый экран. Элин нажала кнопки, повернула диск, и экран заморгал, нагреваясь.
Странно, как это мать восторгается старинными фильмами – плоскими, лишенными объема изображениями? И хуже всего, уныло подумала она, что люди, которые прикидываются, будто находят в старом особую ценность, презирают новейшие развлечения, заявляя, что в них-де нет никакого искусства. Быть может, спустя несколько веков, когда разовьются новые формы развлечений, трехмерник тоже переживет свое второе рождение – как древнее искусство, недооцененное в пору его расцвета.