– Понимаю, – сказал сенатор. – Старые военные игры. Всякие там каналы и тому подобные штуки, наверное. И чуть-чуть этой их нелепой секретности.
Он поболтал коньяк в стакане и поднял глаза на Блейка.
– Если вы думаете, что это ловушка, не бойтесь. Это не так. Корабль будет делать все, что они обещают.
– Рад это слышать, сенатор.
– Корабль не строили. Его, можно сказать, вырастили. Он не сходил с чертежных досок в течение сорока лет или дольше. Конструкцию меняли множество раз, испытывали снова и снова, строили и разбирали, чтобы внести усовершенствования. Это была попытка создать идеальный корабль, понимаете? На него потрачены миллионы человеко-дней и миллиарды долларов. Корабль способен работать вечно, и человек может жить в нем вечно. Это единственное средство, способное помочь человеку, оснащенному так, как вы, уйти в космос и выполнить ту работу, для которой и строили корабль.
Блейк вздернул брови.
– Один вопрос, сенатор: зачем столько хлопот?
– Хлопот? Не понимаю.
– Послушайте, все, что вы говорите, верно. Это странное создание, о котором вы вели разговор, на треть состоящее из меня, способно летать по Вселенной на таком корабле и делать дело. Но какая будет отдача? Что сулит это человечеству? Может быть, вы верите, что когда-нибудь мы вернемся, преодолев расстояние в миллионы световых лет, и передадим вам приобретенные знания?
– Не знаю, – сказал сенатор. – Может быть, так они и думают. Может быть, у вас достанет человечности вернуться.
– Сомневаюсь, сенатор.
– Что ж, – сказал тот, – не вижу большого смысла говорить об этом. Вдруг возвращение окажется невозможным, даже если вы захотите. Мы понимаем, сколько времени займет ваша работа, и человечество не настолько глупо, чтобы верить в свое вечное существование. К тому времени, когда вы получите ответ, нас может уже и не быть.
– Мы получим ответ. Если мы полетим, то получим его.
– Еще одно, – сказал сенатор. – Вам не приходило в голову, что человечество, быть может, способно дать вам возможность полететь в космос в поисках ответа, даже зная, что оно ничего на этом не выгадает? Зная, что где-то во Вселенной найдется некий разум, которому будут полезны ваш ответ и ваши знания?
– Об этом я не думал, – сказал Блейк. – И я не убежден, что это так.
– Мы досадили вам, не правда ли?
– Не знаю, – ответил Блейк. – Не могу сказать, какие чувства я испытываю. Человек, который вернулся домой и которого сразу же пинком выпроваживают вон.
– Вы не обязаны покидать Землю. Я думал, вам самому этого хочется. Но если вам угодно остаться…
– Остаться? Зачем?! – воскликнул Блейк. – Чтобы сидеть в красивой клетке и сполна пользоваться казенной добротой? Чтобы на меня пялили глаза и показывали пальцем? Чтобы дураки преклоняли колена возле этой клетки и молились, как там, в Уиллоу-Гроув?
– Наверное, это было бы довольно бессмысленно, – согласился Гортон. – Я имею в виду – остаться тут. В космосе у вас, по крайней мере, будет занятие и…
– И еще одно, – прервал его Блейк. – Как получилось, что вы столько обо мне знаете? Как вы это раскопали? Как вычислили, в чем тут дело?
– Насколько я понимаю, при помощи дедукции, – ответил Гортон, – основанной на тщательных исследованиях и дотошных наблюдениях. Это не все. Но этого достаточно, чтобы понять, какими способностями вы обладаете и как можете их применить. Мы поняли, что такие способности не должны пропадать зря; надо было дать вам возможность использовать их. Кроме того, мы подозревали, что здесь, на Земле, вы их реализовать не сумеете. Тогда-то Космическая служба и решила предоставить вам корабль.
– Вот, значит, к чему все сводится, – сказал Блейк. – Я должен выполнить задание, хочу я того или нет.
– По-моему, решать вам, – с холодком в голосе проговорил Гортон.
– Я на эту работу не напрашивался.
– Да, – согласился Гортон. – По-видимому, не напрашивались. Но вы можете обрести удовлетворение в ее заманчивости.
Они помолчали. Обоим было не по себе от того, что разговор принял такой оборот. Гортон допил коньяк и отставил стакан. Блейк потянулся за бутылкой.
– Нет, благодарю вас. Мне скоро идти. Но прежде я задам вам вопрос. Вот он: что вы рассчитываете там найти? И что вы уже знаете?
– Относительно того, что мы предполагаем найти, я не имею ни малейшего представления, – ответил Блейк. – Что мы уже знаем? Массу вещей, которые не сложились в цельную картину.
Гортон тяжело поднялся. Движения его были скованными.
– Я должен идти, – сказал он. – Спасибо за коньяк.
– Сенатор, – проговорил Блейк, – я послал Элин письмо, а ответа нет.
– Да, я знаю, – сказал Гортон.
– Мне нужно повидаться с ней перед отлетом, сэр. Я хочу кое-что ей сказать.
– Мистер Блейк, – заявил Гортон, – моя дочь не желает ни видеть вас, ни говорить с вами.
Блейк медленно поднялся. Они стояли лицом к лицу.
– А причина? Вы можете сказать почему?
– Я думаю, что причина должна быть очевидна даже для вас, – ответил Гортон.
Тени уже заползли в комнату, а Блейк все сидел на кровати, не шевелясь, и мысли его все крутились вокруг одного-единственного беспощадного факта.
Элин не желает ни видеть его, ни говорить с ним – хотя она, чье лицо он запомнил навсегда, помогла ему вырваться из тьмы и покоя. Если сенатор сказал правду, все его усилия и борьба были напрасны. Лучше бы Блейк тогда остался там, где был, и залечивал бы раны, пока Мыслитель доведет до конца свои размышления и подсчеты. Но правду ли сказал сенатор? Может быть, он затаил на него обиду за роль, которую Блейк сыграл в поражении столь дорогой ему биоинженерной программы? И таким образом решил отплатить, хотя бы частично, за собственное разочарование?
Нет, это маловероятно, сказал себе Блейк. Сенатор – слишком искушенный политик, чтобы не отдавать себе отчета в том, что эта затея с биоинженерией была, мягко говоря, авантюрой и имела немного шансов на победу. И потом, во всем этом есть что-то странное. Поначалу Гортон был очень любезен и отмахивался от упоминания о референдуме, а потом вдруг тон его сделался резким и холодным. Словно сенатор играл заранее продуманную роль – хотя такое предположение выглядит совершенно бессмысленным.
– Я восхищен тем, как ты держишься, – сказал Мыслитель. – Ни стонов, ни зубовного скрежета, ни вырывания волос.
– Да замолчи ты! – оборвал его Охотник.
– Но я попытался сделать комплимент, – возразил Мыслитель, – и оказать моральную поддержку. Он подходит к проблеме на высоком аналитическом уровне, без эмоциональных вспышек. Единственный способ найти решение в подобной ситуации.
При этом разумный компьютер мысленно вздохнул.
– Хотя я должен признать, – сказал он, – что не в состоянии разобраться в важности данной проблемы.
– Не обращай на него внимания, – посоветовал Охотник Блейку. – Я заранее принимаю любое твое решение. Если хочешь задержаться на этой планете, я согласен. Мы подождем.
– Ну конечно, – подтвердил Мыслитель. – Какие вопросы? Что такое одна человеческая жизнь? Ты ведь не останешься здесь дольше одной человеческой жизни?
– Сэр, – обратилась к Блейку Комната, – вы позволите включить свет?
– Нет, – сказал Блейк. – Пока не надо.
– Но, сэр, уже темнеет.
– Я люблю темноту.
– Может быть, желаете поужинать?
– Нет, не сейчас, благодарю.
– Кухня готова выполнить любой ваш заказ.
– Чуть позже, – сказал Блейк. – Я еще не голоден.
Они сказали, что не возражают, если он решит остаться на Земле и попытаться стать человеком. Но зачем?
– А почему бы не попробовать? – сказал Охотник. – Человек-женщина может передумать.
– Вряд ли, – сказал Блейк.
И в этом, конечно, было самое худшее: он знал, почему она не передумает, почему не захочет иметь ничего общего с подобным ему существом.
Но дело было не только в Элин, хотя Блейк знал: прежде всего именно в ней. Ему еще предстояло оборвать последние связи с человечеством, которое могло стать ему родным, с планетой, которая могла бы стать его первым и единственным домом, и теперь человеческая часть его сути не желала мириться с уготованным ей насилием, не хотела терять право первородства, не успев обрести его. И все это – дом, родина, родство – из-за своей недосягаемости где-то в глубине души становилось ему особенно дорогим.
Мягко звякнул колокольчик.
– Телефон, сэр, – сказала Комната.
Он протянул руку к телефону, щелкнул выключатель. Экран продолжал моргать.
– Вызов без видеопередачи, – объявил коммутатор. – Вы имеете право не отвечать.
– Ничего, – сказал Блейк. – Давайте. Мне все равно.
Голос – четкий, ледяной, лишенный всякой интонации – ровно произнес:
– С вами говорит разум Теодора Робертса. Вы Эндрю Блейк?
– Да, – сказал Блейк. – Как поживаете, доктор Робертс?
– Со мной все в порядке. Разве может быть иначе?
– Извините, я забыл. Не подумал.
– Поскольку вы не связывались со мной, я решил найти вас сам. Думаю, нам надо поговорить. Насколько мне известно, вы скоро улетаете.
– Корабль почти готов, – ответил Блейк.
– Путешествие за знаниями?
– Да, – подтвердил Блейк.
– Летите все трое?
– Да, все трое.
– С тех пор как я узнал о вашей ситуации, – сказал разум Теодора Робертса, – я об этом часто думаю. Несомненно, рано или поздно наступит день, когда вас станет не трое, а один.
– Я тоже так думаю, – сказал Блейк. – Но это произойдет очень не скоро.
– Время для вас не играет никакой роли, – сказал разум Теодора Робертса, – и для меня тоже. У вас бессмертное тело, которое можно разрушить только извне. А у меня нет тела вообще, и потому меня нельзя убить. Я могу умереть, только если испортится техника, содержащая мой разум. Не имеет никакого значения и Земля. Мне кажется, вам необходимо признать этот факт. Земля – не более чем точка в пространстве, крохотная, ничтожная точка. Если задуматься, в этой Вселенной так мало чего-либо, что действительно важно. Когда ты все просеешь через сито значительности, в нем останется только разум. Разум – общий знаменатель Вселенной.