Принуждение к войне. Победа будет за нами! — страница 22 из 38

Вслед за Акимовым в люк полезли выглядевший заметно старше своих лет седоусый Семен Бадякин (тоже какой-то там авиационный инженер) и симпатичная шатеночка Зоя Павлова, вроде бы аспирантка или даже кандидат наук из подмосковного НИИ авиационной медицины.

– Так, – сказал Стручков. – Бухвостов, пусть бортрадист передаст, что у нас все нормально, и они уже могут сажать второй самолет. А мы переходим к следующей стадии операции.

– Так точно, – ответил Бухвостов, откидывая капюшон белого маскхалата на плечи и перебрасывая ППС за спину. Он со своими двумя выряженными в такие же маскхалаты бойцами как раз собирался закурить, в аккурат возле двух ящиков с взрывчаткой. Обыкновенная привычка саперов – людей, которые по жизни ошибаются три раза. Когда выбирают эту профессию, когда женятся, ну а про третью (главную) саперную ошибку у нас в стране знают даже детишки из младшей группы любого детского садика.

– Ну, тогда пошли и мы, – сказал Стручков, и они с Кинёвым, цепляясь ППСами за края люка, полезли внутрь. Там, на удивление, было довольно светло, но не холодно. Казалось, свет исходит прямо из сводчатого потолка, хотя никаких видимых ламп на нем не было. Фонари «инженерно-научного состава» здесь явно не пригодились.

– Ёлки-моталки, – сказал из глубины диковинного аппарата Бадякин то ли удивленно, то ли восхищенно. – Ни одного, блин, шва, словно его из цельного куска выдолбили или целиком отлили!

– Антинаучные вещи говорите, коллега, – ответил ему Акимов желчным тоном. – Ограны управления у него, что характерно, вполне обычные.

Кинёв и Стручков зашли за спины инженеров, где в кресле у приборной доски скорчилась человеческая фигура, возле которой деловито ковырялась Зоечка. Кинёв отметил, что приборная доска и штурвал здесь действительно были вполне привычного вида, да еще и с латинским шрифтом. Очень все это напоминало виденные Кинёвым в войну импортные «аэрокобры» или «спитфайры», на которых он маленько полетал-таки в свое время. Кресло тоже было довольно обычного вида, как на современных истребителях. Да и облаченный в серый комбез тощий мужик, сидевший в нем, тоже не казался уэллсовским марсианином. Вот только этот мужик был довольно давно и непоправимо мертв.

– Ну, что там с ним? – спросил Стручков, пролезая вслед за инженерами в хвост летательного аппарата и сдвигая ушанку на затылок – Вроде бы и не воняет, хотя температура близкая к комнатной.

За спиной мертвого пилота обнаружился обширный то ли люк, то ли дверь.

– Точно пока не скажу, товарищ майор, – ответила Зоечка, разглядывая упавшую на пол явно снятую с мертвеца кислородную маску – В баллонах у него, судя по всему, пусто. Или недостаток кислорода, или, к примеру, декомпрессия вследствие перегрузок. У него лицо слегка синюшное, а в ушах и ноздрях, похоже, – засохшая кровь. Но точно может показать только вскрытие. Мы такое при испытаниях на скорость иногда наблюдали.

– И давно он тут? – прогундел майор из хвостового отсека.

– Явно не меньше сорока восьми часов, товарищ майор.

– Ну, все сходится, – прогундел он в ответ, после чего инженеры полезли обратно.

– Ни хрена не понимаю, – сказал уже Акимов. – А где у него вообще-то двигатель?

– В Караганде и Нижней Тавде, – ответил Стручков недовольно, выбираясь в пилотскую кабину вслед за ним. – Ты, в конце концов, наука или ансамбль песни и пляски Мордовской АССР? Я, положим, тоже ни хрена понять не могу, но мне простительно – я человек без инженерного образования.

– И чего там такого непонятного? – поинтересовался Кинёв.

– Груз там. Тонн десять, наверное. Но ничего, блин, необычного. Мясные и рыбные консервы с американскими и канадскими этикетками, мука, какие-то лекарства, несколько ящиков свежих фруктов и полсотни заряженных кислородных баллонов.

– И все?

– А ты чего тут ожидал увидеть, капитан? Бомбу атомную?

– И все-таки как же оно летало? – продолжил разговор Акимов.

– А откуда я знаю? – в тон ему высказался Бадякин. – Я, хоть и с образованием, тоже в жизни ничего подобного не видел. Давайте-ка лучше поможем Зое Андреевне труп убрать.

Зоя освободила покойника от привязных ремней, и Акимов со Стручковым, кряхтя, потащили тело наружу. Зоечка расстегнула ворот меховой летной куртки и, передвинув пистолетную кобуру набок, села прямо на пол. Кинёв, поставив свой ППС к стене, с интересом взобрался в пилотское кресло, ловя при этом укоризненные взгляды Бадякина.

– Капитан, может, хоть ты, как бывалый летчик, объяснишь мне, как оно, едрит его мать, летало? – спросил он Кинёва. В его голосе сквозила какая-то безнадежность.

– Ну, кресло похоже, к примеру, на Як-17УТИ. А вот как летало…

И Кинёв вместо ответа обвел помещение рукой. Сейчас уже было видно, что пилотское кресло, ручку и педали управления и приборную доску сюда поставили практически кустарным способом взамен чего-то другого, что было здесь раньше. Причем это «ранешнее», похоже, имело куда большие размеры. И было четко видно, что вокруг пилотского кресла, на правой стенке кабины, полу и потолке буквально рассыпаны замысловатого вида «наросты», украшенные непонятными символами. От некоторых символов к органам управления и приборной доске тянулись вполне человеческого вида провода, на некоторых наростах были установлены опять-таки вполне привычного вида тумблеры, рычажки и кнопки. Некоторые «наросты» проводка связывала между собой.

– По-моему, какая-то выставка юных техников, – сказал Кинёв и добавил: – Кустарщина. И что характерно, я здесь не вижу абсолютно ничего, даже отдаленно похожего на какие-нибудь органы для запуска и управления двигателем. Кстати, меня больше другое занимает – как он летал и управлял этой штукой? Ведь здесь же вообще никаких иллюминаторов нету?!

Бадякин кивнул ему на лежащий под приборной доской шлем. Кинёв поднял его. Три толстых провода тянулись от затылка шлема к нескольким «наростам» на потолке кабины. Шлем был вполне привычного вида, вроде бы металлический, но очень легкий. Кинёв видел такие на фото в свежих западных авиационных журналах, которые иногда поступали в закрытые библиотеки «для лиц, имеющих допуск», на тамошних летчиках-реактивщиках. В шлеме смущало только массивное, закрывающее весь обзор чуть ли не до подбородка забрало, отлитое словно из мутного стекла или, скорее, хрусталя. При этом «хрустальная» деталь заходила и под металлическую оболочку шлема, чуть ли не закрывая затылок.

– Понял? – спросил Бадякин.

– Выходит, что-то типа перископа или кинокамеры, а изображение демонстрируется прямо в шлем?

– Вроде того, у нас с чем-то подобным балуются давно, но пока как-то без толку А здесь оно, похоже, работало.

– Это чья же технология? Что-то я ни у немцев, ни у англичан с американцами такого не припомню.

– А черт его знает. Зоя Андреевна, вот вы образованная девушка, вам эти знаки на потолке ничего не напоминают?

– Абсолютно ничего, – пожала плечами Зоечка, с интересом разглядывая «наросты» на потолке. – Я, правда, в этом не специалист, хорошего лингвиста бы сюда…

– Лингвиста! А может, еще и проктолога?! Блин, ну кто же знал!!

– Чего орете? – поинтересовался Стручков, снова влезая в пилотскую кабину. Вид у него был мрачнее некуда.

– Чего случилось, майор? – спросил Кинёв.

– Жопа случилась, капитан. Связь с вторым самолетом пропала. А минут десять назад передали, что над основным лагерем экспедиции пролетела «суперкрепость».

– Чья?

– Ты дурня-то из себя не корчи. Ясное дело, что американская. Наши «четверки» сейчас по плану летать вообще не должны. В общем, я приказал им поднимать истребители. По-моему, начинается что-то нехорошее.

И точно. Похоже, каша заварилась даже раньше, чем он предполагал. От самолета бежал боец в белом маскхалате.

– Ну, что там опять?

– Радио, трищ майор! Второй самолет подбили! Они плюхнулись на лед километрах в сорока от основного лагеря на вынужденную.

– Потери есть?

– Нет, им только оба мотора выбило.

– Кто атаковал?

– Сообщили, что «Твин Мустанги», F-82 ВВС США.

– Блин. Но раз они стреляли первыми, значит, и мы уже можем бить в ответ. Это, я бы сказал, единственный положительный момент. Все остальные – отрицательные. Давайте-ка все на свежий воздух.

Все покинули диковинный аппарат, и, похоже, очень вовремя. Потому что с тороса тут же соскочил и побежал к Стручкову явно встревоженный боец с биноклем.

– Тревога, трищ майор!

– Чего там еще у тебя?

– На льду какое-то движение! Километрах в пяти-шести! С северо-запада! Что-то движется в нашу сторону!

– Всем залечь! – гаркнул Стручков и добавил: – А ты, капитан, и ты, Бухвостов, со мной!

Отобрав у бойца бинокль, они влезли на торос.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – сказал майор раздраженно. – Какие-то фиговины на гусеницах. Вроде три штуки. И в них куча народу в белом. Поздравляю…

– Танки, что ли? – спросил Бухвостов донельзя деловым тоном, так, словно за его спиной стоял по крайней мере истребительно-противотанковый дивизион.

– А хрен его знает, – пожал плечами майор, передавая бинокль ему.

– Нет, это не танки, – констатировал старлей. – Гусеницы широкие, а верх открытый. Больше похоже на бронетранспортеры типа английского «универсала».

– Хрен редьки не слаще, – вздохнул Стручков. – А у меня восемь бойцов и три инженерных кадра, не считая меня, тебя, старлей, и троих из экипажа самолета. Два ДПМа и автоматы при минимуме гранат. Это против бронетранспортеров-то…

– Это не бронетранспортеры, – констатировал Кинёв, которому передал бинокль Бухвостов. – Это, трищ майор, американские гусеничные снегоходы. Спецтехника для Арктики. Нам таких в конце войны несколько штук по ленд-лизу завезли, но нам они тогда не пригодились. Они вообще-то не бронированные. Вот только на одном ясно видно крупнокалиберный пулемет, да и народу там больше тридцати человек..

– Спасибо, обнадежил!

В этот момент шум моторов заставил всех поднять головы. Низко над льдами прошла пара чем-то похожих на летающие оконные рамы «Твин Мустангов» с сине-белыми звездами на крыльях. Сделав круг над стоянкой Ли-2 и неизвестным аппаратом, самолеты со снижением ушли в сторону приближающихся снегоходов.