– Прощай, – сказал Лис. – Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.
– Самого главного глазами не увидишь, – повторил Маленький Принц, чтобы лучше запомнить».
Прирученное одиночество
Обнаружение и узнавание заново в анализе чувств, которые не допускались или были утрачены в связи с чрезмерной тревогой сепарации и утраты объекта, является одной из целей анализанда. Речь идет о чувствах автономности и психической свободы, внутренней силы и целостности, о вере в себя и доверии к людям, способности любить и быть любимым, словом, это весь комплекс чувств, которые характеризуют психическую зрелость. Винникотт (Winnicott, 1958) охарактеризовал эту совокупность чувств как «способность быть в одиночестве в присутствии другого» ф. 32). Винникотт различает две формы одиночества на протяжении развития: примитивную форму в стадии незрелости и более совершенную форму:
Пребывание в одиночестве в присутствии кого-то может иметь место на очень ранней стадии, когда незрелость Эго естественно уравновешивается Эго-поддержкой матери.
С течением времени человек интроецирует поддерживающую Эго мать и таким образом обретает способность оставаться в одиночестве без частого обращения к матери или ее символу (1958, p. 32).
В противовес чувству тревоги, способность переживать одиночество как пополнение источника энергии – собственного и других людей – появляется тогда, когда интернализировано присутствие отсутствующего объекта. Этот постепенный процесс интернализации является специфическим результатом проработки повторяющегося опыта сепараций с последующими воссоединениями. На протяжении периода раннего развития, как и в ходе психоаналитического процесса, следующие одна за другой разлуки с важными лицами постоянно вызывают страх, что утрата хорошего объекта во внешней реальности должна привести к утрате хороших объектов внутренней реальности. Угроза этой утраты пробуждает, согласно Мелани Кляйн, характерные тревоги инфантильной депрессивной позиции, с сопутствующими ей аффектами печали и горевания по внешним и внутренним объектам. Только позитивный опыт может создать противовес этому внутреннему убеждению, что объект утрачен в результате деструктивных фантазий. В психоаналитическом процессе последовательность переживаний сепарации и последующих воссоединений дает начало работе скорби, которая проводится посредством тестирования реальности и подтверждает, что деструктивные фантазии не сбылись, а также укрепляет веру в хорошие внутренние и внешние объекты. Установление хорошего объекта внутри Эго свидетельствует о приобретении «силы Эго», достаточной для того, чтобы переносить отсутствие объекта без чрезмерной тревоги и пережить печаль по поводу неизбежных потерь, встречающихся во внешней реальности.
Возникновение этого внутреннего чувства было описано Фрейдом; в частности, в случае маленького мальчика, который боялся темноты и сказал, что почувствовал себя лучше, когда услышал голос своей тети: «Если кто-то разговаривает, становится светло» (Freud, 1950d, p. 224). Позже, в 1926 году, Фрейд занялся исследованиями условий возникновения тревоги и отметил, что повторный опыт удовлетворения успокаивает ребенка, унимает его тревогу и развивает «ностальгический» катексис матери, символа внутреннего чувства безопасности. Согласно Фрейду, способность горевать по утраченным объектам является фактором, от которого зависит способность катектировать новые объекты и оценивать их по достоинству. «Мимолетная ценность, – говорит Фрейд, – это недостаток ценности во времени. Ограничения в возможности получения наслаждения повышают ценность наслаждения».
Аналогичное развитие постепенно происходит в аналитическом лечении, и мы можем наблюдать у анализандов эффекты развивающейся интернализации присутствия аналитика в структуре Эго и в объектных отношениях. Эти изменения соотносятся с установлением хорошего – что не означает идеализированного – объекта во внутреннем мире в символической форме и идентификацией с ним, а также с сопутствующей реорганизацией психической жизни в отношениях с внутренней и внешней реальностью. Разные авторы используют различную терминологию: приобретение константности объекта (A. Freud, Mahler); ранняя интернализация (Meissner, in: Lax at al., 1986); «способность быть одному в присутствии другого» (Winnicott, 1958); интеграция психической жизни (Klein, 1963).
Интроекция хорошего объекта как основа интеграции
Ряд факторов способствует интеграции чувства одиночества и делает его переносимым. Анализ защит и объектных отношений в фантазиях и реальности позволяет анализанду лучше различать внешнюю и внутреннюю реальность объекта, что снижает его тенденцию проецировать и улучшает его контакт с психической реальностью. Среди факторов, которые оказывают влияние на интеграцию, особо важными являются аффективные факторы – такие, например, как синтез любви и ненависти. Именно это обусловливает разницу между «одиночеством, которое пополняет источник», и «одиночеством, которое разрушает», как указывает Дольто (Dolto, 1985).
Мелани Кляйн считает, что интеграция является результатом разрешения амбивалентности между любовью и ненавистью, которая появляется в депрессивной позиции и основана всецело на интроекции хорошего объекта. Удовлетворительная интеграция приводит к смягчению ненависти любовью и ослаблению жестокости деструктивных инстинктов. В статье «О чувстве одиночества» Кляйн (Klein, 1963) говорит, что чувство одиночества происходит от переживания безвозвратной утраты, от невосполнимой потери счастья первичных отношений с матерью. Это чувство одиночества, основанное на параноидно-шизоидной позиции, постепенно ослабевает с установлением депрессивной позиции и развитием психической интеграции. Однако невозможно достичь полной и постоянной интеграции, и болезненное чувство одиночества может возникать вновь, когда утрачивается вера в хорошую часть себя (1963, р. 302–3). Среди внутренних и внешних факторов, которые делают переносимым чувство одиночества, Кляйн упоминает силу Эго, возникающую из ощущения безопасности благодаря интернализации хорошего объекта: «Сильное Эго менее подвержено фрагментации и потому более способно к достижению необходимой степени интеграции и к установлению хороших ранних отношений с первичным объектом» (1963, р. 309).
Идентификация с хорошим объектом также уменьшает суровость Супер-Эго, и когда устанавливаются счастливые отношения с первичным объектом, создаются удовлетворительные условия для того, чтобы давать и получать любовь. Для Кляйн одиночество, если оно действительно переживается, становится стимулом к объектным отношениям (р. 311).
Психотические и непсихотические части личности и перенос
На протяжении этой книги я стремился подчеркнуть, что специфические конфликты сепарации и утраты объекта по своей природе отличны от невротических конфликтов, которые являются символическими. Важность концепции интеграции психической жизни и наше внимание к степени целостности Эго, которая может быть нарушена в связи с более или менее выраженной психопатологией, определяется ролью примитивных защитных механизмов, развивающихся в ответ на этот тип тревоги. Это объясняется тем, что конфликты, связанные с сепарацией и утратой объекта, сталкивают Эго с реальностью – и внешней, и внутренней, – которая переживается как невыносимая, и Эго защищает себя от такого конфликта не только подавлением, но и отрицанием. Как показал Фрейд, отрицание внутренней и внешней реальности вызывает расщепление самого Эго, которое разделяется на часть, отрицающую реальность, и часть, ее принимающую. Поскольку конфликт такого рода воздействует на саму структуру Эго, он разрешается не так, как в случае невротического конфликта – освобождением от вытеснения. Кляйн (Klein, 1963) подчеркивала это, утверждая, что расщепление важно для безопасности ребенка, но может впоследствии приводить к фрагментации Эго и к ощущению опасности, если тенденция к интеграции недостаточна.
Возвращаясь к психоаналитическому процессу, в весьма общем и упрощенном виде можно сказать, что разрешение конфликтов, включающих расщепление Эго и отрицание, происходит в два этапа: первый этап – это анализ переноса, который вызывает редукцию расщепления, снятие отрицания и анализ амбивалентности любви-ненависти с целью уменьшения психической фрагментации и укрепления целостности Эго; на втором же этапе, когда редуцировано расщепление и достигнута лучшая связь между различными частями Эго, эти конфликты могут быть проанализированы с точки зрения вытеснения их символического значения.
В клинической практике ситуация неизмеримо сложнее, и представляется трудным быстро уловить в ней два состояния психического функционирования, которые накладываются друг на друга в постоянно меняющихся соотношениях: когда превалирует отрицание и расщепление в большей или меньшей части Эго, вытеснение имеет перевес в другой. Определенная структура личности, которая соотносится с конфликтом, вытекающим из расщепления Эго (Freud, 1940е [1938]), способствовала развитию концепции о психотических и непсихотических частях личности (Bion, 1957). Эта концепция позволяет понять данный тип внутрипсихического конфликта и интерпретировать его при воспроизведении в переносе в отношениях с аналитиком.
На протяжении аналитического процесса и психотические, и непсихотические части становятся объектом постоянных проекций и интроекций, которые отражают колебания переноса. Символические интерпретации фантазий переноса позволяют поддерживать синхронный контакт с обоими уровнями психического функционирования, так что отрицание и расщепление могут редуцироваться одновременно с отменой вытеснения.
Идея «двоичного переноса», в котором «нарциссический» перенос сосуществует с «невротическим», при рассмотрении психоаналитического процесса как функции уменьшения власти маниакальной защиты является чрезвычайно ценной, поскольку дает возможность принимать во внимание расщепление и отрицание в переносе, с одной стороны, и вытеснение – с другой, для того, чтобы поддержать развитие тенденций к интеграции Эго и способствовать «возвращению отрицаемого» (Manzano, 1989). Эти структурные изменения должны распознаваться и интерпретироваться относительно общего развития психоаналитического процесса и быстрых, мимолетных изменений, наблюдаемых во время сессии.
Пример чувства интеграции
Хочу передать мое впечатление о продвижении к интеграции в случае пациентки в заключительной части анализа, которая прекрасно выражала свои чувства простым языком (мои размышления приведены в квадратных скобках).
«Долгое время я думала, что это мать и отец повинны в моих трудностях, – говорит пациентка. – Теперь мне ясно, что и я имею к этому отношение, это труднее, но я могу смотреть на события и на себя по-другому, потому что я лучше знаю себя, лучше понимаю и объясняю происходящее». [Редукция проекции и возвращение спроецированного для пользы Эго приводит к возникновению чувства персональной ответственности, которое, вероятно, болезненно, но улучшает отношения с внутренней и внешней реальностью.] Она продолжает: «Я должна попытаться найти силу внутри себя, и если когда-нибудь я потерплю неудачу, я скажу, что это моя вина и нечего обвинять других людей, поскольку вы не можете изменить окружение по своему усмотрению. До сих пор я всегда хотела иметь другое окружение и говорила себе, что в этом все дело. Но я обнаруживаю, что мое понимание реальности является результатом моего восприятия: оно принадлежит мне, я являюсь результатом этих внутренних конфликтов, мной не управляют, моя борьба принадлежит мне, и вовсе не окружение порождает во мне мои конфликты. Так легче, как будто я лучше вооружена».
[Отказ от всемогущества парадоксальным образом повышает ее эффективность: конфликт больше не поддерживается представлением, что все возможно, но на основе разграничения между возможным и невозможным приходит возрастающее понимание наших собственных ограничений.]
Дальше она говорит: «Меня удивляет, что вы смогли дать мне мой позитивный образ, тогда как я безжалостна в отношении себя: вы как будто защищали меня от самой себя и постепенно направляли меня к тому, чтобы я видела себя по-другому; это получилось от того, что вы делали все постепенно; когда я подходила к этому, я готова была принять это; ваши интерпретации возвращали мне мой позитивный образ, который удивлял меня. Я чувствую, что мне повезло, это могло быть совсем по-иному, очень важен человек, при общении с которым у тебя появляется другой взгляд на себя. Работа, которую мы здесь проделали, будет определять все остальное: кем я стану позже, мои реакции и объяснения. Я сохраню все это внутри меня. Когда вы даете мне хороший образ меня, я чувствую себя полнее, я чувствую, что могу взять ответственность за происходящее, лучше руководить собой, а не только проецировать вовне то, что мне не нравится; я могу развивать свой внутренний мир и лучше им управлять.»
[Заметьте, как интеграция связана с интроекцией хорошего, неидеализированного объекта, с которым происходит идентификация, таким образом укрепляется вера в себя и в других, уменьшается жестокость деструктивных и самодеструктивных инстинктов.] Пациентка говорит: «Мои страхи еще не исчезли, во время перерыва я все еще боюсь, что не справлюсь с ними – потеряю контроль над собой и не смогу найти в себе достаточно силы и здравомыслия; а это нелегко – быть здравомыслящей.» [Целью анализа является не полное освобождение от тревоги – что было бы воплощением всемогущества, маниакальным желанием, – но приобретение возрастающей способности контейнировать тревогу, психическую боль и чувство одиночества.]
«Когда я чувствую внутреннюю пустоту, – продолжает пациентка, – я понимаю, что, наверное, я вела себя так детстве, но теперь я сама веду себя так, и тогда я чувствую, что идентифицируюсь с моей матерью времен моего детства».
[Она начинает лучше различать прошлое и настоящее: прошлое более не является разыгрываемым повторением событий бессознательного опыта детства, но становится воспоминанием, в то время как настоящее принадлежит нам.]
«Я заметила, что неумышленно идентифицируюсь со своей матерью, – продолжает она, – я думала, что изгнала ее и избавилась от нее, а теперь я открываю, что я идентифицировалась с ней, что мои тревоги были так же ее тревогами, что мое чувство одиночества было и ее тоже; она привыкла чувствовать себя исключенной, и я тоже чувствовала себя исключенной». [Идентификация, которую упоминает анализандка, на самом деле больше является интроекцией – то есть интернализацией объекта, с которым она сливалась в отщепленной части Эго (в данном случае она сливалась с матерью: «Я всегда была своей матерью»); уменьшение проекций в пользу возрастающей интернализации постепенно приводит к лучшей дифференциации между Эго и объектом, что способствует установлению постэдипальных интроективных идентификаций, характерных для проработки эдипова конфликта.]
После молчания в конце сессии она говорит: «Я действительно хочу снова стать собой».
Принимая во внимание качество изменений, представляющих фазу интеграции психической жизни, аспекты которой представлены в этом случае, для демонстрации установления нового равновесия между Эго и объектами, я представляю понятие «портанс», которое собираюсь обсудить.
От сепарационной тревоги к портансу
По мере развития прогресса в анализе, проявления сепарционной тревоги становятся менее частыми и интенсивными, поскольку развивается и изменяется качество трансферентных отношений. Среди множества аспектов новых переживаний, возникающих в результате этих трансформаций, мне хотелось бы обратить внимание на качество портанса внутреннего объекта, которое можно наблюдать у анализандов, достигших, пусть даже не полностью, стадии психической интеграции и равновесия. Это ощущение портанса воспринимается анализандом и аналитиком подобно приобретению автономности, связанной с зависимостью, и как утверждение идентичности анализанда, который начинает чувствовать себя действительно самим собой, предвещая таким образом окончание анализа. Я использую это качество портанса интернализованного объекта для обозначения приятного ощущения способности «летать на собственных крыльях», поскольку анализанд чувствует, что приобрел способность поддерживать себя, что делает его независимым от объекта, в «заботе» которого он нуждался до этого. Это новые сложные ощущения, в которых радость смешивается с небольшим страхом, переживанием чувства быть самим собой, знанием, что можно управлять собой, осознавая свои ограничения во времени и пространстве, и восприятием приходов и уходов объекта без чрезмерной тревоги. Новизна и удовольствие от этих переживаний возможности «поддерживать себя» вместо зависимости от объекта вызывает чувство ликования, которое проявляется так же в определенных снах о приобретении крыльев или полете, имеющих свойства интеграции, как мы увидим далее. Однако это ликование имеет и свою теневую сторону; оно связано с печалью, поскольку содержит понимание, что наша жизнь и жизнь объекта имеет начало и конец, осознание собственной смерти и преходящего характера объекта, а также понимание, что отношения с аналитиком тоже закончатся. На мой взгляд, портанс не имеет ничего общего с всемогуществом или манией.
Чувство успешности «полета на собственных крыльях» возникает легко, и когда оно замечается анализандом и аналитиком, то воспринимается скорее как нечто само собой разумеющееся. Вместе с тем, так же как и все жизненные процессы, которые обусловливают удовлетворительное функционирование, оно воспринимается в момент открытия, а затем перестает замечаться. Портанс обозначает кульминацию медленного и безгранично сложного процесса, который трудно уловить, поскольку он принадлежит к категории таких знакомых, но вместе с тем малоизвестных эмоций. На них ссылался Фрейд, когда писал об «аффективном состоянии, хотя мы невежественны в том, что есть аффект» (Freud, 1926d:132). Описать аффект так же трудно, как описать впечатление от музыки или от зрительного восприятия.
Гипотеза о постепенном приобретении чувства портанса в ходе анализа пришла ко мне в результате ряда наблюдений.
Как каждый аналитик, я наблюдал, что перерывы между встречами анализанда и аналитика, происходящие день за днем, неделя за неделей, во время отпусков, так же как и окончание анализа, переживаются анализандом как многочисленные примеры случаев, когда аналитик позволяет анализанду «уйти», и эти случаи имеют двойное значение. С одной стороны, эти позволения уйти могут восприниматься с тревогой, как многие оставления, и переживаться в снах как головокружительное падение. С другой стороны, они могут восприниматься как свидетельство уверенности аналитика в автономности анализанда и в том, что анали-занд найдет в себе ресурсы, которые, как думает анализанд, есть только у аналитика.
Однажды у меня была пациентка, которая очень сильно реагировала на сепарации проявлениями отчаяния или ярко выраженными соматическими симптомами. Тем не менее, часто во время последней перед перерывом сессии она прерывала свои возмущенные речи, чтобы сказать мне, что она знает, что уверена в себе и своих возможностях справляться с беспокойством во время моего отсутствия. Она выражала, таким образом, весь широкий спектр аффектов, связанных с депрессивной позицией, проработкой ее бессознательной вины, чувства благодарности и желания искупления своей вины после атак на меня. И все же я верил, что оставление для нее означало не только отвержение, но и мою уверенность в ней и разрешение «лететь на своих крыльях».
Важно подчеркнуть это в интерпретациях, поскольку часто даются интерпретации в терминах защиты – страха анализанда быть брошенным аналитиком, – а не в плане позитивных чувств, которые приобретаются благодаря этому опыту. Когда анализанд замечает возможность получить независимость, он иногда отступает назад, опасаясь того, что этот импульс может быть истолкован аналитиком как желание покинуть его. В этом случае существует риск смешения чувства независимости от объекта с равнодушием к нему. Может быть, полезно дать понять анализанду, что приобретение крыльев не означает выбор возможности обходиться без объекта. В действительности анализанд сохраняет отношения с объектом, но качество этих отношений меняется: свобода, которую он предоставляет другим, является символом доверия и условием любви к объекту. В свою очередь, аналитик может сопротивляться принятию автономии анализанда, но ему часто необходимо выразить в своих интерпретациях позитивный характер этих импульсов к независимости.
У меня есть вторая причина для постулирования качества портанса. Этой причиной являются мои наблюдения недостаточности этого качества при многих психопатологических состояниях и его разрушения при депрессивных состояниях, когда индивид, кажется, утрачивает способность к самостоятельной поддержке и чувствует возрастающую потребность в зависимости от внешних и внутренних объектов. Я уверен, что ряд симптомов, описанных как разрушение Эго, характерных для депрессии, на самом деле имеют отношение к разрушению портанса, которое, в свою очередь, связано с потерей поддерживающих качеств интернализованного объекта. Так я рассматриваю симптом подавленности, так называемой недостаточности «силы воли» – то есть неспособности человека, испытывающего депрессию, взяться за дело и принять определенное направление, поскольку он не знает, кто он и чего он сам хочет: это разновидность ощущения, выраженного фразой «я чувствую себя аморфной массой».
В дополнение к психической фрагментации, связанной с расщеплением и разрушением цементирующей основы, поддерживающей целостность мыслей субъекта, чувство утраты Эго, вызванное утратой объекта, приводит к исчезновению чувства удерживания и поддержки на гребне и на спаде волны и появлению чувства нахождения во власти волн.
Описывая меланхолическую подавленность в 1917 году, Фрейд использовал различные слова для того, чтобы выразить разрушение Эго, характерное для депрессии: некоторые из этих слов подчеркивают моральное унижение, соответствующее обесцениванию себя и самокритике (er erniedrigt sich, переведенное как «он унижает себя» [Freud, p. 247]), в то время как другие слова больше подчеркивают разрушение Эго, его «низвержение» и истощение (eine ausserordentliche Herabsetzung seins Ichgefühls, eine grossartige Ichverarmung [GW 1917e, 10: 431]), и в стандартном издании они истолковываются как «чрезвычайное уменьшение самоуважения и значительное истощение Эго» [p. 246]). Слова, выбранные Фрейдом в его родном языке, возможно, более красноречиво, чем английский или французский перевод, передают идею подавленного состояния Эго. На мой взгляд, оправдано провести тонкую грань между формами унижения Эго, одна из которых соотносится с утратой портанса, в том смысле, который я придаю этому, а другая – с моральным унижением садизма Супер-Эго, обращенного против Эго.
У депрессивных лиц атака на внешний и внутренний объекты приводит к разрушению поддерживающих качеств хорошего объекта – от него отрекаются и лишают той функции, которая характеризует великодушие постэдипального Супер-Эго. Недостаточность самоподдержки, которая возникает вслед за утратой портанса, вызывает регрессию к инфантильной зависимости от замещающих объектов. В аналитическом лечении депрессивные пациенты более, чем другие, нуждаются в том, чтобы чувствовать портанс аналитика, чтобы излечиться и интернализировать собственную способность к самостоятельной поддержке.
Вне зависимости от уровня развития или психопатологии анализанд сталкивается с перемежающимся паттерном сепараций и встреч, происходящих регулярно и постоянно на протяжении аналитического лечения. Таким способом анализанд может постепенно интернализировать присутствие аналитика, по модели опыта ребенка, который интернализирует надежность материнского присутствия через повторение ее исчезновений и появлений (Freud, 1926d) или в игре с зеркалом, которое представляет мать (Freud, 1920g). Качество портанса приобретается через аналогичный процесс интернализации, связанный с поддерживающей способностью аналитика и его надежностью, выраженных, например, в стабильности аналитического сеттинга. Завершения сессий, перерывы на выходные и отпуска, происходящие внутри стабильного и продолжающегося сеттинга, часто дают анализанду ощущение, что он может «поддерживать себя» и разделять с аналитиком удовольствие от этого открытия.
Теперь я постараюсь описать то, что я считаю природой аффекта портанса, который может возникнуть в отношениях с анализандом, когда он достигает данной стадии интеграции – а эта стадия не всегда достигается, – и исследовать его значение с разных точек зрения.
Результат динамического равновесия
Портанс в том значении, в котором я употребляю этот термин, является результатом динамического равновесия, которое постоянно восстанавливается и никогда не приобретается раз и навсегда. Я не рассматриваю портанс как статическое равновесие, как поддержку фундамента, например.
Это может пониматься как чувство уверенности в себе, стабильность и прочность, которую испытывает человек, в случае удачного приобретения способности переносить сепарационную тревогу. Напротив, я думаю, что портанс дает человеку динамическое психическое равновесие, так что он не только властвует над движением, но и работает вместе в ним, – подобно тому, как тот, кто занимается серфингом, использует энергию волн. Можно задаться вопросом, какие факторы формируют чувство динамического равновесия, которое лежит в основе чувства портанса? Я уверен, что главным образом деидеализация объекта и отказ от всемогущества создают благоприятные условия для подвижности психической жизни, при помощи которой анализанд может обрести собственный портанс. Именно тогда он осознает свою нестабильность во внутреннем и внешнем мире, которые постоянно пребывают в движении, понимает свою ранимость и необходимость надеяться на самого себя, а не только на кого-то другого. В приведенном выше клиническом примере мы увидели, что пациентка достигла портанса только тогда, когда отказалась от ощущения всемогущества, осознав свои ограничения. Это позволило ей лучше различать возможное и невозможное и, таким образом, стать более эффективной.
В статье «Головокружение и объектные отношения» Кинодо (p. Qumodoz, 1990) показала, что каждая форма головокружения и равновесия, соответствующего ему, находится на пересечении неизменного и меняющегося: человек, который избавился от головокружения, чувствует свою безопасность не в статической неподвижности, а в способности двигаться вместе с постоянно меняющимся потоком жизни, что становится возможным вследствие деидеализации и отказа от всемогущества.
Поиск динамического равновесия продолжается всю жизнь, поскольку оно никогда не приобретается окончательно; требуется постоянное внимание, чтобы «чувствовать» движение и немедленно, в случае необходимости, провести коррекцию, позволяющую постепенно восстанавливать равновесие, которое, как известно, постоянно находится под угрозой перемен. Всемогущество представляет собой антипортанс, поскольку приводит к созданию замороженного образа, а не к движению, обретая неподвижность в идеализации. В этом отношении всемогущество, которое является маниакальной защитой, кажется мне проявлением инстинкта смерти, в то время как портанс – проявлением инстинкта жизни.
Обретение себя и ответственность за себя
Портанс в моем понимании является выражением осознания личной ответственности: «Я чувствую, что теперь могу взять на себя ответственность, лучше управлять собой… а не только всегда проецировать вовне то, что мне не нравится», – говорил мне анализанд, которого я уже цитировал раньше. Это чувство личной ответственности устанавливается, главным образом, благодаря тому, что человек ощущает себя собственным хозяином и испытывает ощущение целостности в результате того, что части Эго, рассеянные до этого «вне Эго» в различных объектах и смешанные с ними, возвращаются в Эго. Проекция частей Эго, обострявшаяся в борьбе против сепарационной тревоги и утраты объекта, дает начало не только оскудению Эго, но и бессознательной зависимости от внешних объектов, которые заставляют субъект чувствовать, что им «манипулируют» другие люди, в то время как фактически это он манипулирует собой в бессознательных нарциссических фантазиях через проективную идентификацию.
Поворот вспять тенденции к проецированию и ее замещение противоположной тенденцией – тенденцией к интернализации (что было наглядно показано в предыдущем примере) подобен смене механизма всей психической жизни на противоположный: «Долгое время я чувствовал, что во всех моих трудностях виноваты мать и отец или кто-то еще, – говорил анализанд. – Теперь мне все ясно, и я принимаю свою долю ответственности, это труднее, но теперь я могу смотреть на события и на себя по-другому». Восстановление в Эго прежде отщепленных и спроецированных на других частей укрепляет чувство интеграции и принадлежности к себе, и мы далее увидим, как процесс восстановления Эго находит выражение в снах.
Чувство ответственности за себя также модифицирует природу зависимости от других, и портанс, на мой взгляд, включает связь со «зрелой» зависимостью, в терминологии Фэйрберна (Fairbairn, 1941), который, как мы помним, противопоставляет «зрелую зависимость инфантильной» зависимости, поскольку последняя основана на инкорпорации, примитивной идентификации и нарциссизме. Стоит вновь повторить, что автономия и независимость, характеризующие «зрелую» зависимость и портанс, не означают освобождение от объекта, что относится к параноидно-шизоидной двойственности прилипания/убегания в отношениях с объектом: зрелая зависимость предоставляет себе и объекту свободу приходить и уходить.
Бэйль (Bayle, 1989) так же, как и я, использует в качестве отправной точки понятие портанса в эдипальном смысле, разделяя при этом элементарные формы защиты объекта, которые он тоже называет портансом. Он предполагает, что при депрессии нет недостатка в портансе, что «у депрессивных нет ни в чем недостатка» и что «нарциссический объект ипохондрии представляется совершенным стабильным партнером» (p. 89). Я согласен, что можно выделить разные уровни зависимости, однако я оставляю термин портанс для обозначения движения к интеграции, которая позволяет существовать свободе во взаимозависимости на высоком уровне развития отношений, и оставляю термин «зависимость» для менее развитых форм. Обсуждение уровня зависимости заставляет признать, что наш психоаналитический язык в этом отношении очень беден, поскольку использует только одно слово «зависимость» для описания такого разнообразия форм связи с объектами.
Интроективная идентификация хорошего, контейнирующего объекта
Характерной чертой портанса является идентификация психического аппарата с хорошим объектом и его контейнирующими способностями. Во избежание недопонимания я повторяю, что «хороший» объект – это не «идеализированный» объект и что, в частности, хороший объект может выдерживать критику.
Идентификация с хорошим объектом является условием отказа от защит против сепарации и утраты объекта, среди которых одной из наиболее важных является идентификация с идеализированным, всемогущим объектом. Когда хороший объект может быть установлен в Эго, с развитием и синтезом любви и ненависти в амбивалентности по отношению к объекту, который воспринимается как целостный, устанавливается чувство безопасности, и со временем оно становится сердцевиной Эго, которое приобретает целостность и силу посредством доверия, помещенного в хорошие части себя. Следовательно, интроективная идентификация с хорошим объектом не имеет ничего общего с всемогуществом, это не означает ощущение себя Богом, это, наоборот, является открытием пути к чему-то хорошему внутри себя, что обеспечивает поддержку.
Портанс, так сказать, предполагает, что к интроективной идентификации с хорошим объектом присоединяется идентификация с контейнирующим объектом (в понимании Биона). Идея об отношениях контейнирующего и контейнируемого существенно расширила понятие «холдинг» Винникотта, которое он ввел для того, чтобы определить роль матери и «материнской заботы» в развитии ребенка на первом году жизни и сопоставить ее с определенным видом поддержки. Брюссель Brousselle, 1989) интересовался проблемой пространственно-временной основы идентичности и понял, что портанс связан с «развивающейся непрерывностью» «поддержки» в ситуации, следующей за холдингом, однако не имеющей точной локализации на генетическом уровне» (р. 93). Он позиционировал это на пересечении, то есть на предпочтительном локусе конденсации. Я полагаю, что понятие «контейнер-контейнируемое» Биона передает идею развивающейся непрерывности (диахронического развития во времени) и психического функционирования в данный момент (синхронное функционирование). Это понятие так же способствует более широкому пониманию феномена отношений, предоставляя теорию, которая включает не только ранние отношения матери и ребенка, но и объект отношений, как и теория мышления. Для этого Бион использует понятие «способность мечтать», предпочитая ее идеям Винникота о материнской заботе или пространстве иллюзий, поскольку он пытается достичь других уровней взаимодействий, таких, как предвзятое мнение и понимание, врожденное и приобретенное, фантазии и реальность, фрустрация и удовлетворение, переход от первичных процессов к вторичным, наличие континуума между наиболее примитивными слоями, в которых вещи берут свое начало, и наиболее высокоразвитыми уровнями. Он пытается понять, как устанавливается автономность мышления.
Интроективная идентификация, удовлетворительное действие отношений контейнирующего-контейнируемого между матерью и ребенком позволяет позже интернализовать хороший опыт и создать интроективные идентификации со «счастливой парой», создаваемой с матерью, чья контейнирующая функция составляет динамическое вместилище для эмоций ребенка (контейнированных).
Атанассио (Athanassiou, 1986) интересно применяет идеи Биона относительно внимания, которые близки моей идее портанса. Автор подчеркивает роль внимания, которое «предоставляет» мать ребенку и которое воспринимается ребенком очень конкретно, как «переноска»: она физически поддерживает его через психическое действие, осуществляет для него его существование и подтверждает его. Согласно этому автору, «когда бы мать ни позволяла ребенку уходить, он переживает это как падение, которое ликвидирует его существование». Потеря материнского внимания может привести к тому, что он отвернется от матери и лишит ее своего внимания с всемогущей целью отрицания ее существования. Атанассио считает, что тогда ребенок бросает «настоящий объект» – свою мать, – которой не удается быть признанной ребенком. Тогда ребенок может искать «ложный объект», который играет роль фетиша и замещает мать.
Таким способом связующие звенья знания могут быть разрушены в пользу других: «антизнание» (-С Биона) присутствует как фетиш только для того, чтобы отвлечь внимание и в конечном счете отрицать, что за отсутствием лежит другое скрытое присутствие (Athanassiou, 1986:1136).
По-моему, взгляды Атанассио, основанные на концепциях Биона, о роли внимания в ранних отношениях матери и ребенка помогают объяснить, почему анализанды, которые наиболее сильно реагируют на перерывы в аналитических встречах, одновременно отрицают существование сепарационной тревоги, поскольку это было бы равносильно признанию существования аналитика и отношений с ним: эти анализанды, возможно, переживают перерывы как многократные потери внимания аналитика, на которые они реагируют отвлечением внимания от аналитика для того, чтобы аннулировать его существование через всемогущее отрицание. Нарушение непрерывности воспринимается ими как угроза их существованию и выживанию. Напротив, анализанды, которые приобретают веру в надежность аналитика и интегрируют чувство внутренней непрерывности, признают его значимость. Наблюдается явный парадокс: именно тогда, когда анализанд может быть самим собой и радоваться этому ощущению, он больше чувствует важность объекта и может лучше принять определенную зависимость от аналитика.
В итоге, применяя взгляды Биона относительно портанса, можно сказать следующее: анализанду помогает выносить тревогу, в особенности сепарационную тревогу, то, что посредством опыта аналитических отношений ему удается не только заново интроецировать тревогу, модифицированную «способностью аналитика мечтать» (контейнированную), но иинтроецировать контейнер – то есть контейнирующую функцию аналитика, который может контейнировать и думать, так что анализанд, идентифицируясь с аналитиком, может в свою очередь контейнировать и думать. Это важнейший шаг на пути обретения способности выносить тревогу самостоятельно, посредством обретения автономии лицом к лицу с аналитиком.
Портанс, пространство и время
Сочетание восприятия времени и пространства дает возможность возникновению портанса: представление о времени дает индивиду возможность прийти к согласию не только с пространством, но и с длительностью, так чтобы создать динамическое равновесие в объектных отношениях.
Фрейд подчеркивал роль появления представления о времени – неотъемлемый признак чувства реальности – как шага в развитии способности Эго сталкиваться с тревогой: если травматическая ситуация может быть трансформирована в менее пугающую опасную ситуацию, это происходит благодаря приобретению Эго способности к «предчувствию», «предвидению», «ожиданию» и «воспоминанию» (Freud, 1926).
Я хочу пояснить, что чувство портанса, в моем понимании, не является прямой противоположностью сепарационной тревоге и что невозможно просто рассматривать портанс как его позитивный, а сепарационную тревогу – как его негативный двойник. Такая позиция была бы редукционистской. Для меня портанс означает синтез и кульминацию сложных процессов интеграции, которые действуют одновременно, чтобы создать пространственно-временное психическое пространство взаимоотношений – пространство, природа которого в корне отличается от того, где господствует сепарационная тревога. Именно создание этого совершенно иного пространства дает возможность появиться и удовлетворительно функционировать портансу. На уровне сепарационной тревоги преобладают инстинктивные силы, заставляя анализанда буквально «цепляться» за подъемы и спады волн отсутствия и присутствия аналитика. Напротив, инстинктивные силы, преобладающие на уровне портанса, дают анализанду возможность стартовать, оторваться от волн трансферентных отношений и пережить аналитическую встречу в другом пространстве, которое находится под влиянием других движущих сил. Может ли это быть иным выражением противопоставления инстинкта смерти и инстинкта жизни?
Французское слово портанс буквально обозначает «подъем»; в физике это определение силы, которая действует перпендикулярно скорости и поддерживает массу (например, самолет). Скорость, как мы помним, представляет идею перемещения (пространства) во времени (метры в секунду), и скорость, набранная на поверхности воды, позволяет серфборду скользить или лодке приподниматься на воде, полностью меняя характер отношений с жидкой средой. Похожие ощущения переживает ребенок, который отпускает руку родителя, чтобы идти самостоятельно, или отталкивается от кромки берега, чтобы плыть. Используя термин портанс в качестве аналогии, я стремился подчеркнуть возможность приобретения анализандом стабильности лицом к лицу с объектом, использовать его для поддержки, но не полностью полагаясь на него: удаляясь или приближаясь к объекту, субъект приобретает ощущение существования во времени и пространстве и чувство поддержки самого себя, которое одновременно делает его партнером и автономным существом, без переживания тревоги падения или разрушения, характерных для ранних стадий зависимости. Субъект не теряет своей связи с объектом, не так, как серфборд без воды, но отношения качественно изменяются и направляются новыми сочетаниями сил.
Томасси (Tomassi, 1989) отмечал, что термин портанс, который происходит от латинского ропате, имеет два значения во французском языке. Первое применяется в инженерии для обозначения максимальной весовой нагрузки конструкции (как, например, арка или фундамент). Второе значение портанса, которое упоминалось выше, означает вертикальный подъем в аэродинамике или гидродинамике1.
Хотя я отдаю предпочтение определению портанса в динамических, а не статических терминах, комментарий Томасси является ценным, поскольку обращает внимание на два комплементарных аспекта концепции, применяемых в качестве аналогии в психоанализе. Динамический аспект подчеркивает способность Эго поддерживать себя независимо от объекта, а структурный аспект обозначает способность Эго переносить сепарационную тревогу без расщепления.
Как уже говорилось, понятие портанса кажется мне в сущности соответствующим психоаналитическим понятиям пространства и времени. Это пространство не является реальным, оно представляет собой интернализированную пространственно-временную репрезентацию. Оно находит отражение в четырех измерениях психического пространства, описанного Мельтцером (Meltzer, 1975), это представление, которое появляется в сознании после стадии двухмерного (связанного с адгезивной идентификацией) и трехмерного (связанного с проективной идентификацией, которую нужно представить «внутри» объекта, чтобы проникнуть внутрь его) пространства. Мельтцер так же подчеркивает, что четырехмерное пространство делает возможной появление нового типа идентификации, описанной Фрейдом (Freud, 1923b) и впоследствии получившей название «интроективной идентификации» (хотя это не термин Фрейда). В этом виде идентификации субъект предоставляет объекту право/возможность быть свободным во времени, признавая разницу между поколениями, и дает ему свободу приходить и уходить в пространстве, поскольку отказывается от обладания им и признает его независимость. В контексте эдипальной ситуации субъект становится самим собой и видит объект таким, каков он есть.
Пространство эдипальной триангуляции
Я полагаю, что существуют тесные взаимоотношения между интернализацией портанса и приобретением чувства идентичности и автономии, с одной стороны, и созданием психического пространства объектных отношений, которые устанавливаются вместе с эдиповым комплексом и позволяют разрешить этот комплекс, с другой.
На самом деле мне кажется, что эдипов комплекс может быть разрешен при условии, что ситуация в целом и вовлеченные в нее объекты прояснятся в пространстве и времени подобно тому, как расплывчатый образ постепенно становится более ясным благодаря фокусировке: восприятие объектов, отличных от Эго, и различий между полами и поколениями инициирует процесс горевания, который формирует нашу идентичность и устанавливает пост-эдипальные интроективные идентификации.
Это формирует «чувство реальности». Портанс возникает тогда, когда объект символически интернализован и, как мне кажется, является атрибутом доверия к хорошим объектам. Поэтому я считаю, что портанс принадлежит к высокоразвитым уровням интеграции.
Для большей точности, я думаю, важно разграничивать понятие портанса от других близких понятий, авторы которых соотносят их с диадическими отношениями. Это применимо, в частности, в отношении понятий «холдинг» Винникота и «базисный дефект» Балинта, которые эксплицитно относятся авторами к отношениям между двумя лицами, ребенком и матерью, исключающими отца. Принимая многие концепции Винникота, Грин много раз подчеркивает раннее появление пространства триангуляции. Например, он отмечал в 1979 году, что внутренний объект «в той мере, в какой он является хорошим объектом, может использоваться как утешающий и успокаивающий объект, “объект, обеспечивающий холдинг”, в понимании Винникота», в союзе матери и ребенка. Тем не менее, отец уже присутствует даже до того, как ребенок начинает осознавать, что он является третьим:
Ребенок становится объектом объекта в иллюзорных отношениях союза матери и ребенка до тех пор, пока эта иллюзия не рухнет при осознании третьего лица, представленного отцом. Отец всегда был. Но он присутствовал только in absentia, в сознании матери (Green, 1979, p. 57).
Действие портанса видится мне в контексте отношений трех человек или триангулярных взаимоотношений, либо уже обозначенных в раннем эдиповом комплексе с частичными объектами, либо полностью развившихся в эдиповом комплексе с целостными объектами. Я уверен, что качество портанса появляется при установлении первых объектных отношений и рано, возможно с самого начала, начинает зависеть от фантазийных отношений матери с отцом, поскольку, я думаю, роль отца проявляется значительно раньше, чем это было принято считать до сих пор. Многие аналитики подчеркивали и продолжают подчеркивать, что матери необходимо чувствовать себя в контейнер-контейнируемых отношениях с отцом для того, чтобы выполнять материнские функции, при наличии двух родителей у ребенка создается базис, на котором впоследствии развиваются фантазии первичной сцены с хорошими объектами.
Сны, портанс и контрперенос
В «Интерпретации сновидений» Фрейд (Freud, 1900) упоминал типичные сны о полете, плавании, падении или скольжении по воде. Он указывал, что сны о полетах, скольжении по воде или плавании обычно приятны, в то время как сны о падении сопровождаются тревогой. Все эти сны воспроизводят впечатления детства. «Нет ни одного дяди, который не показывал бы ребенку, как летать по комнате на его распростертых руках». Фрейд замечает, что дети с восторгом воспринимают такой опыт и не устают просить о его повторении. «Спустя годы они повторяют это во сне, но так как в этих снах больше нет поддерживающих рук, они скользят или падают без поддержки». Фрейд говорил, что трудно объяснить эти сны в силу недостатка материала, отмечая при этом, что тактильные и двигательные ощущения, которые они «немедленно вызывают в памяти, подтверждают, что у них существует какая-то психическая основа». Поскольку значение сновидений о полетах и обретении крыльев может существенно варьировать, сны должны интерпретироваться в соответствии с контекстом. Часто они содержат всемогущие и маниакальные сексуальные фантазии, но могут означать портанс и выражать смесь удовольствия и страха, сопровождающих переживание способности летать на собственных крыльях.
Думаю, в этом случае для аналитика очень важно дать позитивную интерпретацию интернализации портанса. Кроме всего прочего, страх, сопровождающий удовольствие, соответствует обоснованной тревоге анализанда по поводу ухода от объекта, чтобы принять участие в новом опыте. В той мере, в которой обретение крыльев может рассматриваться как потеря интереса к объекту, анализанд может чувствовать вину по отношению к аналитику. Бессознательная вина анализанда может блокировать развитие функции портанса и удерживать его в ситуации зависимости и слияния с объектом.
Мне приходилось часто наблюдать появление подобных снов на определенных стадиях анализа, связанных с фазами интеграции ощущений, присущих портансу, когда анализанд приобретает способность быть самим собой и «летать на своих крыльях».
В качестве иллюстрации приведу материал из анализа пациентки, которая до начала этой фазы была очень зависима. Она раскрыла потенциальную возможность самостоятельно мыслить, и это последовательно проявилось в ее снах. Эта пациентка никогда не могла решить, чего же она сама хочет, и делала все возможное, чтобы понять, что другие люди думали бы или делали бы на ее месте. В переносе ее усилия были направлены в большей мере на то, чтобы цепляться за меня и мои мысли, чем общаться со мной: с этой целью она использовала различные уловки и хитрости, чтобы узнать, что бы я думал или говорил, будь я на ее месте. Перерывы, особенно в начале, переживались мучительно, и такая форма зависимости была существенным препятствием в ее жизни.
После длительной аналитической работы она вступила в период значительных изменений, и я отметил, что она начала самостоятельно думать и развивать свои креативные способности. У меня было ощущение, что она постепенно приобретает чувство идентичности и может теперь больше полагаться на себя; иными словами, она, употребляя мою терминологию, интернализировала поддерживающую функцию объекта.
В одном из снов она крепко держалась за стену высокого дома, такого старого, что он готов был вот-вот разрушиться. Она должна была решиться и разжать руки, потому что не могла больше цепляться за стену и не могла попасть внутрь. Внезапно она заметила, что внутри дома, который казался ей пустым, живет его владелец, который помог ей проникнуть внутрь невредимой.
После этого сна, иллюстрировавшего ее тенденцию цепляться в переносе за двухмерное пространство (адгезивная идентификация), и последующего открытия пространства, в котором есть внутренняя и внешняя части, то есть трехмерного пространства (проективная идентификация), пациентке приснился другой сон, в котором она поранила птицу, не способную улететь.
В силу причин, которые я не имею возможности здесь объяснить, этот сон был связан с ее ненавистью к брату и последующим чувством вины, обращенным против себя в форме самообвинения и создавшим препятствия к тому, чтобы «летать на своих крыльях». Была и агрессивная составная часть, которая стояла на пути создания символического пространства. Интерпретация ее либидинальных и агрессивных инстинктов вызвала изменение в ее чувствах к объектам и способствовала развитию доверия, что нашло отражение в ее сне:
В этот раз она сидела на кресельном подъемнике рядом с мужчиной, и у каждого было свое место. Несмотря на высоту, у нее не было ощущения головокружения, и она хорошо чувствовала себя. Не коленях у нее была карта, и она могла видеть, где она и в каком направлении движется.
Этот сон не кажется мне связанным с всемогуществом, поскольку в ассоциациях наличие каната представляло признание зависимости, используемой ради большей свободы.
Я уверен, что сны об отправлении, полете или обретении крыльев, в которых есть и собственный багаж, могут быть включены в ряд снов, типичных для моментов интеграции портанса. Для меня чувство идентичности, исходящее из интеграции и сопровождающее ощущение портанса, возникает в результате того, что важнейшие части Эго собираются воедино и непрерывно реорганизуются в объединенном Эго или в Эго, находящемся в постоянном стремлении к объединению. До тех пор, пока важнейшие части Эго остаются отщепленными и смешанными с объектами, на которые они спроецированы, Эго остается выведенным из равновесия. Во время анализа мы можем ощущать, как Эго приобретает равновесие, когда анализанд заново открывает важнейшие свои стороны, принимает и делает их своими и в то же время становится способным отсоединиться от важных своих сторон, которые оставались связанными с объектами (Grinberg, 1964). Таким образом происходит одновременное возвращение важных аспектов Эго, которые были прежде «потеряны», в частности, через использование механизмов расщепления и проекции (на внешние объекты, внутренние объекты или части тела, рассматриваемые как объекты), постоянная реорганизация этих вновь открытых аспектов Эго в объединенное Эго и возникает готовность отказаться забирать все себе.
Этот процесс проработки и горевания бывает часто представлен в сновидениях, где анализанд должен успеть на поезд или самолет и сортирует вещи, выбирая из них те, которые можно оставить. В этих случаях поезд или самолет могут представлять Эго, способное контейнировать, в то время как багаж представляет разбросанные части Эго, которые должны быть рассортированы: некоторые их них должны быть оставлены (печаль/скорбь по утраченным частям Эго), в то время как другие, которые воспринимаются как важные, берутся с собой в путешествие (контейнированы). Фантазийный материал этих снов предоставляет нам ценную информацию относительно того, что является бессознательно важным для Эго и что связывает его с объектами. В зависимости от контекста сна (ассоциации, фаза анализа и т. д.) это дает нам впечатление о его качестве (всемогущество, интеграция и прочее) и позволяет нам давать правильные интерпретации: к примеру, если анализанд видит во сне, что не может взять какой-то багаж с собой, это, вероятно, означает, что он не способен отказаться от определенных частей себя, остающихся привязанными к его объектам, и что в этом случае недостаточно сильны чувства интеграции, идентичности и портанса. Такой тип сновидений часто говорит нам о скрытых аспектах Эго, которые остаются привязанными к объектам, составляя «нарциссические соединения», которые нелегко разъединить и которые стоят на пути к интеграции и портансу (Athanassiou, 1989).
Наконец, хочу упомянуть определенный тип сновидений, которые могут часто пугать анализандов и аналитиков своим содержанием: это поворот назад, а не продвижение вперед, показательное для тенденций к интеграции. Я назвал эти сновидения «сны, которые переворачивают страницу» (J‑M. Quinodoz, 1987), чтобы обратить внимание, что интерпретация должна подчеркивать их позитивную сторону. Когда принимается во внимание тотальность ситуации переноса, мы понимаем, что пугающее содержание соответствует фантазиям, которые до этого отыгрывались и не были символизированы и смогли быть представлены во сне только после того, как однажды анализанд осознал их, прекратив отыгрывать, и интегрировал их в психическую жизнь.
Например, анализанд собирается сесть в поезд или самолет и с сильнейшей тревогой обнаруживает, что не может взять багаж с собой. Анализанд может быть очень напуган регрессивным содержанием сновидения (ощущение, что его не отпускают) и может быть удивлен таким тревожным сновидением как раз в момент появления признаков автономии в его жизни: «Я не смог уехать», – говорит обеспокоенный анализанд. «Неужели я все там же?» Он может испытывать тревогу, и если аналитик не уделяет должного внимания контексту лечения, он может начать толковать регрессивные аспекты сновидения, делая вывод о том, что анализанд регрессирует и таким образом подвергается опасности проективной контридентификации (Grinberg, 1962). Только рассматривая аналитическую ситуацию в целом – сновидение, ассоциации, фазу переноса, ход сессии и так далее, – можно правильно понять сновидение и провести разграничение между регрессивными тенденциями и стремлением к интеграции. На мой взгляд, для аналитика важно понимать и интерпретировать в позитивном ключе сны с регрессивным содержанием, сопровождающиеся тревогой, которые анализанд видит в период прогресса. Это необходимо не только для того, чтобы избежать регрессии, но и для того, чтобы подчеркнуть, что анализанду удалось репрезентировать в этом сновидении те свои аспекты, которые раньше не были символизированы, и сделать ударение на процессе психической интеграции, которая идет полным ходом.
Хотя чувство портанса никогда не приобретается раз и навсегда, тем не менее, это признак того, что анализанд приручил одиночество и стал способен отделиться от аналитика с чувством единства и открытой заново личной идентичности.
Примечание
1. Французский термин портанс, имеющий тонкие образные ассоциации, сопровождающие его буквальное значение, не имеет прямых эквивалентов в других языках, кроме, итальянского (portanza).