Сепарационная тревога в свете психоаналитических теорий
«Предполагая, что представления аналитика, находящегося позади кушетки, недостаточно релевантны, следует признать, что, как и в области любой экспериментальной науки, экспоненциальный рост большого объема информации обязательно сопровождается относительным умножением незнания».
4. Фрейд, сепарационная тревога и потеря объекта
Как уже упоминалось выше, основной теоретический вклад Фрейда в разработку данного вопроса можно найти в двух работах – «Печаль и меланхолия» и «Подавление, симптомы и тревога». В опубликованной в 1917 году работе «Печаль и меланхолия» Фрейд описал базисный механизм защиты от потери объекта, показывая, как депрессия порождается интроекцией утраченного объекта в отщепленной части Эго. Несколькими годами позже, в 1926 году, в работе «Подавление, симптомы и тревога», он описал тревогу как проявление страха сепарации или потери объекта; таким образом, ранние взгляды Фрейда на происхождение тревоги подверглись радикальному пересмотру. Эти два основных положения теории Фрейда, вероятно, не могут быть поняты сами по себе, и нам следует принимать во внимание и другие важные тексты, которые предвосхищают, объясняют или дополняют их.
Несмотря на то, что Фрейд выдвинул фундаментальную гипотезу о психоаналитической динамике отношения человека к сепарации и потере любимых, в его работах содержится всего несколько прямых клинических ссылок на сепарацию в описании переноса. Основные идеи Фрейда базируются на общей психопатологии или наблюдениях из повседневной жизни, без явного упоминания аналитического опыта с пациентами: его последующие модели тревоги, к примеру, описывают ребенка, который боится темноты (1905 г.), затем ребенка, играющего с катушкой (1920 г.), и наконец ребенка, который боится потерять мать (1926 г.). Однако в своих работах и переписке Фрейд в высшей мере проявил свою чуткость к ощущению одиночества, страстного стремления и печали, которые он переживал сам или наблюдал у других людей в связи с сепарацией или утратой любимых.
Сепарация и потеря объекта в ранних работах Фрейда
В самых ранних работах Фрейда содержатся ясные указания на важность ранних объектных отношений, значимость которых определяется беспомощностью и физиологической зависимостью, характерными для ранних периодов жизни ребенка.
Первые ссылки на проблему сепарационной тревоги встречаются в письмах Фрейда к Флиссу, в частности, в рукописи о происхождении тревоги и в «Проекте для научной психологии» (Freud, 1950а [1895]). Существует несколько упоминаний о проявляющемся с самого рождения стремлении ребенка найти среди окружающих людей того (обычно это мать), кто предоставит возможность освобождения от напряжения, вызываемого внутренними физическими и психическими потребностями. Взаимодействие потребности освободиться от напряжения и реальной возможности для этого Фрейд называет «опытом удовлетворения». Следствием отсутствия соответствующих действий, направленных на удовлетворение возникшей у ребенка потребности – например, в кормлении, – будут нарушения в развитии его физических и психических функций, обусловленные незрелостью и состояниями беспомощности (Hilflosigkeit). Фрейд использует другую концепцию, в которой вводится понятие «коммуникация» между ребенком и матерью – слово «взаимопонимание» более точно передает смысл термина «Übereinstimmung», который употребил Фрейд (Freud, 1959а [1895]: 318), – эта концепция явилась основой психоаналитического понимания роли ранних отношений мать-дитя, которое нашло дальнейшее развитие в понятии «холдинг» Д. Винникотта (Winnicott, 1955) и понятии «контейнирование» В. Биона (Bion, 1962).
Фрейд также считал, что потеря объекта, которая происходит при переживании удовлетворения – в равной мере реального и галлюцинаторного, – создает возможную основу появления желания и последующего поиска объектов: в отсутствии удовлетворяющего объекта его образ будет рекатектирован в качестве символического представления (галлюцинаторного исполнения желания). Позднее, когда человек начинает поиск новых объектов, он, по мнению Фрейда, стремится не только найти объект, но и открыть заново изначально потерянный объект, который предоставлял реальное удовлетворение в прошлом («Negation», 1925h).
Одновременно с письмами Флиссу Фрейд пишет, что первоначально объект воспринимается Эго в связи с ощущением боли: «На первом месте находится восприятие объектов, заставляющих пронзительно кричать/вопить от причиняемой ими боли» («Project», 1950a [1895]: 366). Позднее, в работе «Инстинкты и их превратности» (Freud, 1915с), Фрейд связал возникновение ненависти с болью, ассоциированной с различными аспектами объекта, которые могут считаться любящими, если приносят удовольствие, и ненавидящими, внушающими отвращение, если становятся источником неудовольствия. Таким образом, Фрейд объяснял возникновение ненависти к объекту травматическими, болезненными ситуациями между ребенком и матерью, которые воспринимаются как угроза физической жизни и выживания человека; эти чувства лежат в основе враждебности и негативного переноса, который играет важную роль в интерпретации сепарационной тревоги.
В 1905 году Фрейд напрямую связал приступы тревоги у ребенка с переживанием отсутствия любимого человека: «Происхождение тревоги у детей связано ни с чем иным, как с выражением переживания чувства утраты человека, которого они любят» (Freud, 1905d, p. 224). Опираясь на наблюдения за трехлетним мальчиком, который боялся темноты, Фрейд сформировал свою точку зрения и сделал заключение: «На самом деле он боялся не темноты, а отсутствия кого-то любимого; он был уверен, что будет утешен, как только убедится в присутствии этого человека» (p. 224, сноска). Хотя Фрейд явно приписывал эту детскую тревогу отсутствию любимого человека, в своих теоретических объяснениях он остался верен идее о том, что тревога происходит вследствие непосредственных трансформаций неудовлетворенного либидо. Но в 1926 году он окончательно вернулся к идее о том, что происхождение тревоги связано со страхом сепарации и утраты объекта – не только у детей, но и у взрослых.
Подобные взгляды Фрейд использует в последующих размышлениях о ребенке, играющем с катушкой для того, чтобы воспроизвести исчезновение и появление отсутствующей матери. Это описание стало предметом многочисленных комментариев в психоаналитической литературе. В этом отношении я хотел бы обратить внимание на заметки самого Фрейда по поводу идентификации ребенка с матерью и его описание игры в появление и исчезновение перед зеркалом. Это представляет собой типичную защиту от идентификации с утраченным объектом, описанную им в 1917 году, которую также можно считать и «идентификацией с фрустрирующим объектом» (Spitz, 1957), и средством трансформации пассивности в активность (Valcarce-Avello, 1987).
Существует или не существует в начале жизни младенца или ребенка фаза, в которой он еще не может дифференцировать себя от других (нарциссическая фаза), и может ли восприятие других, как отличных от себя (объектная фаза), быть последующим этапом в развитии ребенка?
Несколько раз на протяжении своей профессиональной деятельности Фрейд менял толкование понятия «нарциссизм». Первоначально он использовал термин «нарциссизм» для обозначения отношений, в которых человек использует свое тело как сексуальный объект (Freud, 1914с). Позже, после введения второй топографии, Фрейд противопоставлял первичное нарциссическое состояние без объектов объектным отношениям. Он называет это исходное состояние «первичным нарциссизмом» и характеризует его как раннюю стадию развития, которая длится достаточно долго, в которой Эго и объекты неотделимы друг от друга и прототипом которой является внутриутробное состояние (Freud, 1916-17, p. 417). Он сохраняет идею нарциссизма через идентификацию с объектами, которую называет «вторичным нарциссизмом».
Однако Фрейд обращает внимание на то, что он никогда не располагал клиническим материалом, подтверждающим существование первичного нарциссизма, и что его идеи базируются на теоретических соображениях и наблюдениях за примитивными народами. Как мы уже констатировали в предыдущей главе, проблема существования или отсутствия фазы первичного нарциссизма остается дискуссионной и продолжает оказывать влияние на основные психоаналитические теории объектных отношений.
«Печаль и меланхолия» (1917е [1915])
В работе «Печаль и меланхолия», написанной в 1915 году одновременно с «Метапсихологическим дополнением к теории сновидений», но не опубликованной до 1917 года, Фрейд исследовал реакции людей на реальные ситуации утраты объекта или разочарования, вызванного любимым человеком, или утрату идеала: почему одни люди реагируют скорбной печалью, которую они со временем преодолевают, а другие становятся жертвой депрессии (именуемой в то время меланхолией) [Strachey, 1957; Laplanche, 1980].
Фрейд отмечал, что, в отличие от нормальной скорби, которая переживается преимущественно на сознательном уровне, патологическая скорбь развивается бессознательно. Он обращает внимание на меланхолическую ингибицию, которую он приписывает утрате Эго в результате утраты объекта. Меланхолия также сопровождается самообвинениями, которые могут достигать даже уровня бредового ожидания наказания.
Со свойственной ему интуицией Фрейд предполагал, что меланхолические самообвинения на самом деле направлены на кого-то другого – важное лицо из непосредственного окружения, «которое послужило причиной эмоционального расстройства пациента» ф. 251). Так Фрейд открыл ключ к механизму меланхолии. Это обращение упреков в сторону субъекта происходит потому, что утраченный объект, ответственный за разочарование, устанавливается заново в Эго, разделенном надвое, одна часть содержит фантазию об утраченном объекте, а другая становится критической силой:
«Таким образом, тень объекта падает на Эго, и последнее, с этого времени, может подвергаться осуждению с особой силой, как если бы это был объект, покинутый объект. Так, утрата объекта была трансформирована в утрату Эго, а конфликт между Эго и любимым лицом – в расщепление (Zweispalt) между критической активностью Эго и Эго, измененным идентификацией» (1917е [1915], р. 249).
Этот механизм интроекции утраченного объекта и расщепления Эго, как защиты от утраты объекта, подвергается воздействию ряда условий, которые Фрейд описал и суммировал следующим образом: (1) для того, чтобы выбор объекта регрессировал к нарциссической идентификации, катексис объекта должен быть слабым и, преимущественно, нарциссическим; (2) для того, чтобы стала возможной интроекция утраченного объекта, либидо должно регрессировать к оральной или каннибальской фазе, на которой силы амбивалентности трансформируют любовь к объекту в идентификацию с ним; ненависть обращается на этот замещающий объект. Так, садистические тенденции в отношении объекта обращаются против самого субъекта. Фрейд указывал, что садизм, обращенный против самого субъекта, в то же время бессознательно продолжает направляться значимому лицу из непосредственного окружения:
Обычно пациентам удается отомстить объекту, который является первопричиной, с помощью окольного пути самонаказания и мучения любимого лица своей болезнью; они обращаются к этим средствам во избежание необходимости открыто выражать свою враждебность по отношению к нему (1917е [1915], р. 251).
Обращение садизма против себя объясняет, почему меланхолики совершают суициды. Относительно мании Фрейд обнаружил, что это попытка прийти к условиям того же комплекса, что и при меланхолии, жертвой которой становится Эго, поскольку при мании удается овладеть этими переживаниями или оттолкнуть их (p. 254).
Интуитивная догадка Фрейда действительно является проявлением его гения: когда депрессивный человек говорит «я ненавижу себя», на самом деле он говорит «я ненавижу тебя». Это утверждение наполнено бессознательной ненавистью к любимому объекту. На мой взгляд, эта ценная клиническая интуиция не была полностью понята, и до сих пор психоаналитики недостаточно эффективно применяют ее в практике интерпретаций переноса.
Вероятно, как отмечали некоторые авторы, это связано с определенными неясностями в более поздних формулировках Фрейда. Действительно, читая поздние работы Фрейда, мы можем это обнаружить: некоторые формулировки вполне определенны – например, когда он помещает идентификацию с утраченным объектом в отщепленную часть Эго, которая противопоставляется другой части, а другие формулировки, наоборот, двусмысленны. Например, можно оправданно задаться вопросом относительно части Эго, в которой Фрейд располагает субъектное Эго («I»). В какой части Эго отводится место «критическому Эго», «критической силе» или, позже, «Эго-идеалу» и «Супер-Эго»?
Ответы на эти вопросы очень важны, поскольку наш подход к реципрокным отношениям между Эго и объектами будет определять, как мы проинтерпретируем проекцию и интроекцию утраченного объекта, когда они возникнут в переносе во время лечения; далее я приведу пример.
Многие авторы отмечали эти неточности Фрейда. Например, Лапланш спрашивает: «Кто кого преследует в депрессивной топографии?» Laplanche, 1980, р. 329), – и он желает знать: «Какова центральная позиция дискурса?» и «Откуда исходят слова депрессивного субъекта?». На его взгляд, предпочтительно не пытаться слишком упорно локализовать субъект-Эго, дабы избежать «соблазна разместить субъект где-нибудь, раз и навсегда», или превратить его в средство. Лучше быть более прагматичными и вместо вопроса: «Каково происхождение дискурса?» – задавать вопрос: «Откуда это говорится?» Laplanche, 1980, р. 331). Мельтцер обращает внимание на эти же сомнения Фрейда:
Кажется, что Фрейд сам запутался, и не был уверен: то ли это Эго обвиняет, или Эго-идеал обращается против Эго.
Тем не менее, релевантной, заслуживающей внимание мыслью является его осознание, что вопрос заключается в том, «кому больно?» – Эго или его объекту – и «кто является оскорбленным/поруганным?» (Meltzer, 1978, р. 85).
Мне кажется, что если внимательно читать статьи Фрейда, эти неясности могут быть рассеяны, и тогда аналитик будет иметь все необходимое для того, чтобы распознать специфический конфликт меланхолика в трансферентных отношениях, так что они смогут быть проинтерпретированы и проработаны.
Если мы проанализируем одну за другой формулировки Фрейда, используемые при описании интрапсихического конфликта при меланхолии, приведенные в литературе за 1917е, [1915], 1921с и 1923 годы, то обнаружим, что он последовательно проводит различие между двумя частями Эго, разделенными сплиттингом и противопоставленными друг другу. Одна часть, соответственно, совпадает с субъектным Эго («I»), в то время как другая согласуется с частью Эго, идентифицированной с интроецированным утраченным объектом. Первое направляет критику против последнего, который путают с объектом.
Это достаточно очевидно в «Печали и меланхолии» (Freud, 1917е, [1915]): «Мы видим, как в нем одна часть Эго противостоит другой, критически осуждает ее и воспринимает ее как объект» (p. 247). Дальше в этой же статье он пишет: «конфликт между Эго и любимым лицом [трансформирован] в расщепление между критической активностью Эго и измененного идентификацией Эго» (p. 249). И снова: «ненависть вступает во взаимодействие с этим замещающим объектом, нападая на него, обесценивая его, заставляя страдать и получая садистическое наслаждение от его страданий» (p. 251). Формулировка 1921 года похожа: при меланхолии обвинения «представляют месть Эго объекту» (p. 109) или: «одна [из частей Эго] злится на другую. Другая часть, измененная интроекцией, содержит утраченный объект» (p. 109).
Этчегоен одобряет мое прочтение Фрейда в свойственном ему категорическом утверждении, что в «Печали и меланхолии» «критическое Эго принадлежит субъекту, а не инкорпорированному объекту». На его взгляд, это та «особенность, которую сам Фрейд не осознавал и которая недостаточно принималась во внимание его последователями. По моему мнению, двусмысленность/неопределенность приводит к затруднениям во многих технических дискуссиях» (Etchegoyen, 1985, p. 3).
Даже если бы этим противопоставлением между частью субъектного Эго и частью, содержащей утраченный объект, исчерпывался конфликт, свойственный меланхолии, проблема по-прежнему не была бы простой. Картина усложняется тем, что субъектное Эго меланхолика не является субъектным Эго, выполняющим свою нормальную проективную функцию – то есть функцию совести, критической инстанции внутри Эго, которая и в обычные времена занимает критическую позицию по отношению к Эго (Freud, 1921с, р. 109). Вместо этого Эго критикует «столь безжалостно и неоправданно», что утрачивает свою защитную функцию. Эта чрезвычайно строгая инстанция, создающая расщепление внутри Эго, согласно Фрейду, формирует из субъектного Эго то, что он вначале называл «Эго-идеалом» (1921с) и позднее «Супер-Эго» (1923b). При меланхолии «чрезмерно сильное Супер-Эго, удерживающее власть над сознательным», теперь злится на Эго с безжалостной жестокостью (1923b, р. 53)».
Эти вопросы отнюдь не бесполезны, напротив, они чрезвычайно важны для тех психоаналитиков, которые хотят использовать интуицию Фрейда в технике интерпретаций. Для психоаналитика необходимо знать, кто является субъектным Эго, а кто – объектом, поскольку, пока он не знает, кто кому и что делает, он может быть в замешательстве или воздерживаться от интерпретаций этого типа конфликта, когда тот возникает в трансферентных отношениях.
Позитивный ответ моих анализандов на интерпретации, касающиеся интроекции аналитика – объекта, к которому они относятся как к утраченному объекту (к этому объекту субъект привязан и против него же он направляет свою ненависть, обращая ее против себя), – эффектно подтверждает, что в меланхолических реакциях именно субъектное Эго ненавидит интроецированный объект, а не наоборот. Далее я приведу два клинических примера, иллюстрирующих этот распространенный феномен переноса, и мои интерпретации подобных трансферентных реакций.
Лапланш и Понталис обращают внимание на трудность определения специфических идентификаций, вовлеченных в структуру Супер-Эго, Эго-идеала, идеального Эго и даже Эго (Laplanche, Pontalis, 1967, р. 437). Поэтому столь нелегко указать точно идентификации, имеющие отношение к интрапсихическому конфликту при меланхолии. Фрейд превратил критическое Эго в Супер-Эго во второй топографии (Freud, 1923b), заявляя, что садизм Супер-Эго в меланхолике является «чистейшей культурой инстинкта смерти», который «часто преуспевает в том, чтобы привести Эго к смерти, если последнее вовремя не отгонит своего тирана обратным превращением в манию» (p. 53).
С 1930 года Фрейд рассматривал садизм меланхолического Супер-Эго по-другому, что, однако, не делает недействительными его ранние взгляды: он выражает согласие с Мелани Кляйн относительно того, что ненависть Сурпер-Эго в отношении Эго есть не что иное, как результат проекции ненависти Эго на объект, приписываемый Супер-Эго и обращенный на субъектное Эго. Мелани Кляйн считает, что строгость Супер-Эго, наблюдаемая у детей, не имеет отношения к строгости родителей: интернализируется образ родителей, на который ребенок проецирует свои деструктивные инстинкты. Фрейд принимает эту точку зрения с прямой ссылкой на Мелани Кляйн и других английских авторов: «истинная строгость Супер-Эго не является – или не в такой большой степени является – олицетворением строгости, пережитой с ним (объектом) на практике или приписываемой ему; в большей мере это выражение собственной агрессивности по отношению к нему» (Freud, 1930а, 129-30).
Последний момент является существенно важным для выбора техники, так как аналитик может интерпретировать анализанду его самодеструктивность, как результат проекции его агрессии против аналитика, обращенной на Эго анализанда, сбитого с толку интроецированным объектом-аналитиком. В соответствии с интуитивным знанием Фрейда, конфликт между Эго и объектом (в данном случае – аналитиком) трансформируется в интрапсихический конфликт между двумя частями Эго, в которых субъектное Эго атакует интроецированный объект и направляет агрессию, нацеленную на объект, против самого себя.
Концепция расщепления Эго была представлена в «Печали и меланхолии» в качестве специфического защитного механизма против утраты объекта, следующего за интроекцией утраченного объекта. Конфликт между Эго и внешними объектами трансформируется в конфликт между двумя частями Эго, которые подвергают воздействию саму структуру Эго: «Таким образом, утрата объекта трансформируется в утрату Эго и конфликт между Эго и любимым лицом, в расщепление (Zwiespalt; GW 1917e, 10, p. 435) между критической активностью Эго и измененным идентификацией Эго» (p. 249). (Во французском варианте этого отрывка используется слово scission, которое не способно передать идею расщепления, присущую немецкому слову Zwiespalt, содержащему корень Spalt, сам по себе близко связанный с Spaltung [расщепление]. Чтобы сохранить психоаналитическую концепцию расщепления, Zweipalt, на мой взгляд, следует переводить дословно, чтобы передать идею «расщепления надвое». В действительности идея расщепления подробно разработана в другом месте «Печали и меланхолии»: «критическая инстанция, которая отщеплена от Эго» [p. 247]).
Идея расщепления Эго, представленная в «Печали и меланхолии» в свете утраты объекта, впоследствии была дополнена отрицанием реальности. В начале Фрейд представляет отрицание реальности, как защитный механизм, свойственный психозам. Однако позже он видоизменяет эту концепцию, вводя идею о частичном отрицании реальности, поражающем только часть Эго – согласующуюся с психотической частью, – в то время как другая часть Эго сохраняет свои связи с реальностью.
В действительности концепция отрицания реальности, как защитного механизма против утраты объекта, возникла в 1924 году, когда Фрейд провел различие между вытеснением и отрицанием реальности, которое ранее рассматривалось как характерный защитный механизм при психозах. Фрейд приводит пример молодой женщины, которая была влюблена в мужа своей сестры и, стоя рядом с ее смертным одром, вытеснила свои чувства и продемонстрировала «психотическую реакцию [молодой женщины], отрицающей факт смерти сестры» (Freud, 1924b) [1923], p. 184).
В работе «Фетишизм» (1927е) Фрейд отмечает, что отрицание реальности может быть частичным. Он возвращается к своему ясно очерченному противопоставлению неврозов и психозов, с этого момента признавая, что расщепление Эго может существовать в одном и том же индивидууме, одна часть которого отрицает реальность, а другая признает ее. В качестве примера он приводит случай двух молодых людей, которые в детстве «скатомизировали» смерть отца, судя по всему, не став при этом психотиками. Согласно Фрейду, эта скатомизация основана на отрицании реальности смерти отца, по крайней мере, настолько, насколько в этом было заинтересовано Эго. В этом случае Эго молодых людей было разделено на два потока:
Один поток в их психической жизни не распознавал смерть отца, в то время как другой полностью принимал во внимание этот факт. Позиция, соответствующая желанию, и позиция, соответствующая реальности, существовали бок о бок (1927е, р. 156).
Похоже, что после «Печали и меланхолии» Фрейд постепенно пришел к мысли о том, что Эго защищает себя от утраты объекта путем расщепления: одна часть Эго идентифицируется с утраченным объектом, отрицая реальность утраты, а другая часть Эго признает реальность утраты. Более детально он представил эту идею расщепления Эго на две части во «Введении в психоанализ» (1940а [1938]) и в «Расщеплении Эго в защитных процессах» (1940е [1938]). Бион (Вюп, 1957) по-новому развил эту идею через разделение психотической и непсихотичсекой части личности – эта концепция идеально подходит к описанию феномена расщепления в переносе, наблюдаемого в клинической практике при патологической скорби.
На примере двух клинических случаев я бы хотел проиллюстрировать интроекцию утраченного объекта – аналитика – в переносе, при реактивации амбивалентных чувств любви-ненависти, с которыми мы часто сталкиваемся в связи с перерывами между сессиями, выходными или праздниками. В этих случаях объектом интерпретации является предотвращение закрепления защитных механизмов, характерных для депрессивных реакций. Необходимо также довести до сознания пациента бессознательную привязанность к аналитику, представленную интроекцией и путаницей между анализандом и аналитиком, и возвратить субъекту ненависть, обращенную к объекту, вместо проецирования ее в переносе.
Первый пример описывает несколько депрессивного и амбивалентного пациента, который много раз удивлял меня реакциями на перерывы, связанные с выходными. К примеру, однажды в пятницу я отметил его полную включенность в процесс проработки, радостное настроение и активность, но когда после выходных он пришел на сессию в понедельник, то был подавлен, молчалив и неудовлетворен и, казалось, был вынужден работать без всякого желания. Радикальные перемены произошли в его отношении ко мне: он как будто потерял ко мне всякий интерес и игнорировал мое присутствие, демонстрировал незаинтересованность в том, что прорабатывалось на предыдущей неделе, а также в том, что он чувствовал в данный момент. Я был обеспокоен, не понимал, что происходит, и думал, не случилось ли что-нибудь серьезное в его жизни, не совершил ли он какую-нибудь глупость, о которой не осмеливается мне сказать. Единственные слова, которые он произнес, были: «Я – пустое место, я ничего не могу, я ничтожество».
Не сразу я понял, что, обвиняя себя, фактически он обвинял меня. В результате последующих ассоциаций о приближающихся праздниках я смог проинтерпретировать ему, что, говоря о себе: «Я – пустое место, я ничего не могу», – в действительности он имплицитно обращался ко мне, говоря, что, как аналитик, я – пустое место и ничего не могу сделать. Вместо того, чтобы выразить словами свой гнев на меня за то, что я оставил его одного в такой важный момент, он не сказал ничего, но обратил упрек против себя, показывая мне, что я неспособен что-либо сделать как аналитик.
Пациент немедленно отреагировал на мою интерпретацию: не успел я закончить предложение, как вся его витальность и сила вернулись; казалось, что его депрессия, как по волшебству, растворилась в воздухе, и я услышал, как он вполне определенно высказался по поводу своего гнева на меня. Убежден, что моя интерпретация не только привела его к осознанию своей привязанности и ненависти по отношению ко мне, но и привлекла его внимание к тому, как он обращает против себя агрессию, предназначенную и адресованную мне, смешанному с частью его Эго (интроецированному как утраченный объект). На мой взгляд, этот пациент смог быстро отреагировать на мою интерпретацию и открыто критиковать меня, поскольку, выражая мне свою агрессию, он не боялся потерять меня. Такая реакция отличается от реакции пациентов, которые не осмеливаются выражать свою ненависть к аналитику иначе, как бессознательно. Это происходит от того, что в их представлении ненависть не достаточно связана с либидинальными тенденциями в отношении объекта – аналитика в переносе – в смысле слияния инстинктов (Freud, 1920g, 1923b); им кажется, что ненависть в отношении аналитика является силой, разрушительной для объекта. На другом уровне анализанд чувствовал себя опустошенным и истощенным во время выходных, но, с моей интерпретацией, он смог восстановить свои силы.
Следующий пример касается депрессивного обсессивного пациента, который реагировал на потерю объекта в ситуации переноса во время анализа, при приближении праздников, тенденцией к саботажу против себя. В переносе это было бессознательным выражением его ярости, обращенной против себя в саморазрушительных садистических и мазохистических проявлениях. В раннем детстве этот человек страдал от того, что его много раз бросали. Он казался недоверчивым, заключенным в скорлупу. Тем не менее, его отношения со мной и окружающими медленно улучшались в ходе анализа. Он обезопасил свою профессиональную позицию, соотнеся ее со своими возможностями, уменьшилась его склонность считать, что с ним плохо обращаются окружающие его мужчины и женщины. Затем произошел необъяснимый рецидив, настолько сильный, что он не мог нормально работать, и я боялся, что его могут уволить. Я чувствовал, что утратил с ним контакт, он перестал говорить со мной о своих чувствах, а говорил только о работе, где, несмотря на все его усилия, обстановка все более накалялась и его начальник все чаще открыто угрожал уволить его. «Я вгоняю себя в крайность и доведу все до того, что меня вышвырнут», – повторял он мне.
Эти слова напомнили мне о приближении летних каникул, и я подумал, что, стараясь добиться того, чтобы начальник выкинул его, бессознательно он пытается выбросить и меня, так как, потеряв работу, он не сможет оплачивать свой анализ. Он атаковал себя, саботируя свою работу, но он также атаковал и меня. Когда я проинтерпретировал ему, что ненависть, обращенная против себя, бессознательно предназначалась мне, он, не без труда, смог остановить процесс саморазрушения, отвести ненависть от себя и направить ее против объекта, что стало возможным благодаря тому, что в интерпретации соединились аспекты любви и ненависти.
Этот тип интерпретаций основан на меланхолическом интра-психическом конфликте, описанном Фрейдом (1917в [1915]), в котором любовь диссоциирована с ненавистью: любовный катексис находит убежище в нарциссической идентификации и «ненависть вступает в действие с этим замещающим объектом» (p. 251). Далее Фрейд добавляет, что садизм, вслед за интроекций, бессознательно обращается на сам субъект, в то же время оставаясь обращенным на соответствующего человека из непосредственного окружения ^. 251). Этот момент чрезвычайно важен для интерпретаций. Фрейд подчеркивал, что либидинальные и агрессивные аспекты всегда двунаправлены: они одновременно обращены против интроецированного объекта «внутри» и предварительно катектированного внешнего объекта «снаружи», который соответствовал предшествующему. Абрахам впервые предоставил возможность депрессивному пациенту осознать его собственный садизм и оральную привязанность к объекту, показав, что Эго может достичь успеха в преодолении амбивалетности, направляя враждебность на объект. Абрахам полагал, что объект утрачен вследствие того, что его хочет уничтожить садизмЭго, а не вследствие коллатерального, случайного эффекта либидинальной инкорпорации, как проницательно подметил Этчегоен (Etchegoyen, 1985).
Подавление, симптомы и тревога (1926d)
Сепарационная тревога, встречающаяся в клиническом психоанализе, описана Фрейдом в 1926 году в работе «Подавление, симптомы и тревога», в которой он отказался от прежней и выдвинул новую гипотезу о происхождении тревоги. С тех пор он рассматривает тревогу как аффект, переживаемый Эго в ответ на опасность, которая, в конечном счете, всегда имеет значение страха сепарации или потери объекта. Он также пролил свет на проблему защит, разграничивая их от подавления и постулируя, что Эго формирует симптомы и устанавливает защиты в первую очередь для того, чтобы избежать ощущения тревоги, которая олицетворяет страх сепарации и потери объекта.
Эта новая теория тревоги заменила прежнюю, которой Фрейд был верен на протяжении более тридцати лет и согласно которой тревога непосредственно появляется из неудовлетворенного либидо, превращающегося в тревогу, как «вино превращается в уксус» (Freud, 1905d: 224, дополнение сделано в 1920 г.). До 1926 года Фрейд действительно полагал, что происхождение тревоги – исключительно физиологический феномен, заключающийся в том, что чрезмерная стимуляция (или либидо) находит канал, в котором она может достичь разрядки через прямое превращение в тревогу. По его мнению, если репрессия являлась причиной аккумуляции стимулов при неврозе, не было необходимости привлекать психологический фактор для объяснения трансформации либидо в тревогу. Начиная с 1926 года, Фрейд навсегда оставил свое прежнее объяснение и отныне рассматривал двойное происхождение тревоги: «первое – как прямое следствие травматического воздействия, и второе – как пугающий сигнал о возможном повторении такого травматического воздействия» (Freud, 1933а, p. 95).
Работа «Подавление, симптомы и тревога» не является легким чтением, поскольку Фрейд оперирует большим количеством субъектов и, как указывал Стрэйчи (Strachey, 1959), вызывает необычайные затруднения в создании целостного представления об этой работе. Более того, он рассматривает те же самые объекты снова и снова, используя очень похожие термины, и только в конце книги, в приложении, можно обнаружить самые главные формулировки. Лекция XXXII в новом введении к лекциям по психоанализу (1933а) содержит резюме гипотезы Фрейда, относящейся к 1926 году, о происхождении тревоги, на этот раз высказанной коротко и ясно.
После обзора основных моментов публикации Фрейда «Подавление, симптомы и тревога», краткости ради, я предложу ключ к пониманию, основанный на моем прочтении этой работы и суммированный в достаточно обширном резюме.
Фрейд издал пересмотренную теорию тревоги в ответ на публикацию «Травмы рождения» (Rank, 1924) Ранка, тоже попытавшегося объяснить сепарационную тревогу, которую он наблюдал у своих анализандов. Ранк рассматривал любые приступы тревоги как попытки «отреагировать» первую травму, то есть травму рождения. Основываясь на этой первичной тревоге, он объяснял все неврозы явно упрощенно и в сокращенной форме. Отводя эдипову комплексу второстепенную роль в невротических конфликтах, он предложил модификацию психоаналитической техники для преодоления травмы рождения.
Отношение Фрейда к теориям Ранка колебалось. Сначала он, казалось, поддерживал его, поскольку сам первый утверждал, что рождение является для ребенка первым опытом тревоги (1900а) или «первым состоянием сильной тревоги» (1923Ь). В результате критики взглядов Ранка Фрейд представил свои размышления в работе «Подавление, симптомы и тревога». Принципиальные возражения Фрейда относились к тому, что Ранк придавал особое значение внешней опасности в момент рождения и недооценивал незрелость и слабость индивидуума (1926d, р. 151). Фрейд придерживался мнения, что рождение является исключительно биологическим, а не психологическим феноменом, и что младенец, не обладая способностью различать объект, не может переживать тот тип тревоги, который постулировал Ранк. В наши дни мы убеждены, что новорожденные и младенцы с самого рождения и даже раньше способны, хотя и частично, различать мать. Многие психоаналитики теперь включают опыт рождения в число факторов, создающих бессознательные фантазии.
Центральное положение новой теории тревоги Фрейда основано на разграничении «травматической ситуации», которая затопляет Эго, и «опасной ситуации», которую Эго может предвидеть и запустить сигнал опасности, что делает человека способным отразить эту опасность (1926d; Приложение В: 164-8).
Непосредственной причиной автоматически возникающей тревоги является травматическая ситуация, которая сама по себе предполагает биологическую и психологическую беспомощность (Hilfosigkeit) незрелого Эго, не способного справляться с растущим напряжением, будь оно внешнего или внутреннего происхождения. Позже (1933а) Фрейд высказал это следующим образом: «Неизменно пугает и вызывает тревогу возникновение травматического момента, к которому невозможно применить обычные правила принципа удовольствия» (р. 94). В отличие от первоначальных взглядов Фрейда на происхождение тревоги, которая рассматривалась как накопление напряжения, не достигающего разрядки, в концепции травматической ситуации подчеркивается слабость Эго индивидуума.
В ходе развития Эго приобретает способность сменить пассивную позицию на активную, распознать опасность и предупредить ее сигналом тревоги: «Изначально тревога является реакцией на беспомощность в момент травматического воздействия, позднее эта реакция воспроизводится в опасных ситуациях в качестве сигнала о помощи» (р. 166-7). Первое смещение тревоги позволяет перейти от ситуации беспомощности к ожиданию этой ситуации (ситуации опасности): после этого происходят дальнейшие смещения, от опасности к определению опасности – утрате объекта и другим разновидностям утраты» (р. 167). Несмотря на то, что травматические ситуации или ситуации опасности, которые вызывают тревогу, видоизменяются с возрастом, все они, согласно Фрейду, имеют отношение к сепарации или утрате любимого объекта.
Для того, чтобы прийти к такому заключению, он тоже начал с исследования возникновения тревоги у ребенка и происхождения тревоги у невротика. Возникновение тревоги у ребенка можно свести к единственному условию – отсутствию любимого существа (по которому тоскуют) или того, кто его заменяет (р. 136). Пересматривая механизмы возникновения симптомов и защит при тревоге у невротиков, Фрейд пришел к сходному заключению: помимо страха кастрации при неврозе и страха смерти при травматическом неврозе, реальная опасность, которая приводит к развитию неврозов, – это утрата и сепарация (р. 130). У Фрейда опасная ситуация, на которую Эго реагирует при травматическом неврозе, – это не страх смерти, поскольку ничего, похожего на смерть, никогда не переживалось, а если и случалось, то хранится в недоступных участках сознания (р. 130), а брошенность/покинутость защищающим Супер-Эго. Первичные переживания, которые «готовят Эго к ожиданию кастрации через повторяющиеся потери объекта, такие, как отделение кишечного содержимого или отнятие от материнской груди», предшествуют кастрационной тревоге, играющей такую важную роль в этиологии неврозов (р. 130).
В соответствии с представлениями Фрейда, опасные моменты, которые могут вызвать травматическую ситуацию, изменяются на протяжении жизни, но общим признаком для них остаются сепарации, утраты любимого объекта или любви объекта. Эти утраты или сепарации могут по-разному приводить к накоплению неудовлетворенных желаний и ощущению беспомощности (Strachey, 1959, р. 81). Фрейд точно обозначил опасные моменты в хронологическом порядке: рождение, потеря матери или объекта, утрата пениса, потеря любви объекта, потеря любви Супер-Эго.
(а) Опасность рождения
По Фрейду, первой опасной ситуацией является рождение, которое кардинальным образом меняет состояние новорожденного и становится прототипом тревожной ситуации (р. 150-1). Новорожденный и младенец на руках взрослого переживают опасность неудовлетворенности, «нарастающего давления потребностей», которые они бессильны удовлетворить (выделено Фрейдом, р. 137). В ситуации неудовлетворенности «степень стимуляция достигает уровня неприятных ощущений, они (младенцы) физически не могут управлять этими процессами или добиться разрядки напряжения», и это беспокойство, по мнению Фрейда, образует «реальную сущность “опасности”» (р. 137). На этой стадии тревога является исключительно результатом состояния беспомощности, и нет необходимости обращаться к сепарации/отделению от матери или от материнского тела, либо к психологической сепарации, так как Фрейд считал, что ни новорожденный, ни младенец в начале жизни не различает материнский объект. Воспринимается только опасность беспомощности, и тревога, возникающая в ответ на эту опасность, приводит к напряжению мышц и крику, призывающему мать. «Нет нужды предполагать, что ребенок с момента рождения выражает этим нечто иное, кроме указания на наличие опасности» (р. 137).
Таким образом, первая разновидность тревоги, описанная Фрейдом, соответствует страху уничтожения, а никак не страху сепарации. Фрейд видит это как следствие незрелости и беспомощности новорожденного и младенца на руках взрослого, позже он вернулся к идее о том, что подобным образом Эго использует тревогу как «сигнал, предостерегающий об опасности, угрожающей его целостности» (1940а [1938]: 199). Мнение Фрейда о том, что первая опасность состоит из «напряжения, возрастающего на фоне потребностей», и накопления стимулов, которые создают «неприятное ощущение, но им невозможно управлять физически или избавиться от него» (р. 137), кажутся близкими позиции Мелани Кляйн, которая считала, что первая тревога – это страх Эго быть уничтоженным инстинктом смерти. Тем не менее, Фрейд не связывает беспомощность новорожденного с инстинктом смерти. Важно подчеркнуть опасность уничтожения и угрозу поглощения Эго, поскольку наиболее регрессивные психотические реакции на сепарацию возникают потому, что, возможно, страх сепарации эквивалентен страху уничтожения.
Фрейд считал, что только на более поздних стадиях развития, когда младенец способен воспринимать свою мать как объект, он перестает испытывать ощущение опасности, связанной с беспомощностью, и начинает испытывать страх сепарации и потери объекта.
Когда младенец обнаруживает, что внешний воспринимаемый объект может устранить опасную ситуацию, напоминающую о рождении, содержание страха смещается с экономической ситуации на условие, которое определяет эту ситуацию, то есть утрату объекта. Теперь отсутствие матери становится опасностью, и при появлении опасности ребенок подает сигнал тревоги, до наступления угрожающей экономической ситуации (1940а [1938]: 137-8).
(б) Потеря матери как объекта
Согласно Фрейду, позднее происходит потеря матери как объекта – «с того времени, когда повторяющиеся ситуации удовлетворения создают объект вне матери и этот объект, по мере возникновения потребностей у младенца, получает интенсивный катексис, который можно определить как “желанный”» (р. 170). Когда ребенок начинает воспринимать присутствие матери, «он еще не способен различать временное отсутствие и потерю. Как только он теряет возможность видеть мать, он ведет себя так, как будто больше никогда не увидит ее снова» (р. 169).
Фрейд описывает последовательную тревогу ребенка, возникающую в связи с опасностью потери материнского объекта, и постепенный переход от страха потери объекта к страху потери любви объекта (р. 169–170).
(с) Кастрационная тревога как опасность потери объекта
Следующий страх представляет собой страх кастрации, возникающий на фаллической стадии. Фрейд говорит нам, что кастрационная тревога «так же представляет собой страх сепарации, связанный с теми же детерминантами», но только беспомощность относится к «специфической потребности», генитальному либидо (p. 139).
(д) Опасность потери любви Супер-Эго
По мере развития ребенок, который первоначально приписывал кастрационную тревогу интроецированному родительскому началу, постепенно приходит к более безличному восприятию, и сама по себе опасность становится менее определенной: «Кастрационная тревога превращается в моральную тревогу». Теперь Эго считает опасным страх потери любви Супер-Эго, и тревога сигнализирует об этом. Фрейд добавляет: «Мне кажется, что конечные трансформации, которые претерпевает Супер-Эго, касаются страха смерти (или страха жизни), который является страхом Супер-Эго, спроецированным на силы судьбы» (p. 140).
Конечно, Фрейд подчеркивал генетическую связь между этими разными видами опасности, следующими друг за другом на протяжении развития (p. 162). В случае нормального развития каждая стадия имеет соответствующие факторы тревоги (p. 146), и более ранняя ситуация опасности имеет тенденцию быть отставленной. Вместе с тем Фрейд указывал, что все эти опасные ситуации могут продолжать существовать бок о бок и приходить в действие одновременно. Мне думается, что при написании «Подавления, симптомов и тревоги» Фрейд находился под влиянием работы Абрахама (Abraham, 1924) о стадиях либидинального развития, поскольку Фрейд использует сходный подход в описании последовательных стадий восприятия объекта, реакций на его исчезновение, развития фантазии о сепарации и потере в соответствии с конкретным периодом жизни, а также способности Эго справляться с тревогой.
В представлении разных уровней тревоги на протяжении развития ребенка очевиден важный вклад Фрейда, который высветил взаимодействие двух основных видов тревоги, встречающихся в клинической психоаналитической практике: сепарационной тревоги, характерной для прегенитальных стадий развития и относящейся к диадным отношениям, и кастрационной тревоги, характерной для эдипова комплекса и связанной с триангулярными отношениями. Клиническая практика подтверждает, что проработка сепарационной тревоги на прегенитальном уровне постепенно приводит анализанда к необходимости проработки генитальной тревоги, свойственной эдипову комплексу.
Фрейд считает, что Эго не только продуцирует симптомы и защиты, чтобы избежать тревоги и связать ее, но, по мере возрастания своей силы, становится способным предвидеть травму, ожидая и воспроизводя ее в смягченном виде, чтобы проработать. Повторяющийся опыт удовлетворения также изменяет тревогу, и следующий отрывок напоминает чередование сепараций и воссоединений в анализе:
Повторяющийся утешающий опыт… необходим до тех пор, пока он (ребенок) узнает, что вслед за ее (матери) отсутствием вновь происходит ее появление. Каждая мать поощряет это столь жизненно важное для ребенка знание, играя с ним в известную игру, в которой она закрывает свое лицо руками, а затем, к радости ребенка, открывает его снова.
В этих условиях он может, как и раньше, чувствовать тоску, сопровождающуюся отчаянием (1926d: 169-70).
Подчеркивая важнейшую роль опасности сепарации и потери объекта, также как и страха кастрации в развитии тревоги при неврозе, не умалял ли Фрейд значение внешней опасности в возникновении тревоги в пользу внутренней опасности? Сам он так ответил на это возражение:
Есть единственное возражение против этого (сравнения), так как потеря объекта (или любви объекта) и угроза кастрации, как свирепые животные, являются угрозами, которые исходят преимущественно из внешней реальности и не являются инстинктивными опасностями. Тем не менее, эти варианты не идентичны. Волк может атаковать нас безотносительно нашего поведения по отношению к нему, но любимый человек не перестанет любить нас или мы не будем опасаться кастрации, если мы не примем определенные чувства и тенденции внутри нас. Таким образом, эти инстинктивные импульсы детерминируют внешнюю опасность и становятся опасными сами по себе, но, принимая меры против внутренней опасности, мы можем противодействовать внешней опасности (1926d: 145).
Так же правомочно и обратное утверждение, и Фрейд добавляет: «часто инстинктивные требования являются (внутренней) опасностью, поскольку их удовлетворение может привести к внешней опасности из-за того, что внутренняя опасность представляет внешнюю» (р. 167-8). В конечном счете, считает Фрейд, именно потребность (инстинкт) ответственна за травматическую или опасную ситуацию потери объекта (р. 170).
В отличие от Лапланша, считавшего «ужасной» важность, которую Фрейд с 1926 года приписывал «реальности», я думаю, что новая позиция Фрейда дает достоверный ответ на поднятый клинической практикой вопрос о соотношении реальности и фантазий.
Фрейд заканчивает свою книгу вопросом о том, когда сепарация от объекта вызывает тревогу, когда приводит к переживаниям скорби и когда приносит только боль (1926d: 169). Боль возникает, когда объект известен и субъект нуждается в нем (катексис «стремления»): согласно представлениям Фрейда, «боль является реакцией на потерю объекта, в то время как тревога является реакцией на опасность, которую влечет за собой эта потеря, и, при последующем смещении, реакцией на опасность потери объекта как такового» (р. 170). Относительно аффекта (нормальной) скорби он поясняет, что это иная аффективная реакция на потерю объекта: «под влиянием тестирования реальности, для дальнейшего функционирования, пережившему потерю человеку требуется отделиться от не существующего более объекта» (р. 172).
По правде говоря, у Фрейда имеются не две теории тревоги, а три. Третья возникла в его работе позже, но обычно она не принимается во внимание. Мы знакомы с его первой теорией, согласно которой тревога является прямым следствием трансформации неудовлетворенного либидо, и я только что описал вторую теорию, утверждающую, что тревога возникает тогда, когда Эго ощущает угрозу сепарации или потери объекта. Мне представляется, что Фрейд выдвинул третью теорию тревоги в 1938 году, высказав идею о том, что тревога возникает тогда, когда Эго ощущает угрозу своей целостности. Он писал в «Очерках психоанализа» (1940а [1938]): «(Эго) использует ощущения тревоги как сигналы предупреждения об опасности, угрожающей его целостности» ф. 191). Другими словами, теперь, при столкновении с опасностью, не только субъект переживает страх, эквивалентный страху потери материнской защиты, но и Эго реагирует на опасность страхом потери собственной целостности. В отрывке, в котором Фрейд вновь возвращается к проблеме реакции Эго на опасность внутреннего или внешнего происхождения, содержится интуитивное понимание того, что Эго стремится реагировать расщеплением на непереносимую реальность (внешнюю или внутреннюю), когда одна часть Эго признает реальность, а другая часть отрицает ее.
На мой взгляд, вторая теория тревоги Фрейда, представленная в «Подавлении, симптомах и тревоге», никоим образом не противоречит третьей, только что упомянутой мной, которая включает отрицание и сплиттинг Эго. Напротив, эта третья теория тревоги не только дополняет гипотезу 1926 года, но и является связующим звеном между гипотезами, высказанными в «Подавлении, симптомах и тревоге», и гипотезами, представленными в «Печали и меланхолии». Кроме этого, тревога, описанная в 1926 году, может рассматриваться как тревога, которую испытывает целостное Эго за целостного человека, то есть страх, с которым сталкивается субъект при сепарации от значимого лица, тогда как в 1938 году речь идет об Эго, которое ищет спасения в отрицании и сплиттинге в ответ на угрозу его целостности. Эти поздние формулировки напоминают нам сплиттинг Эго, уже описанный в 1917 году в интроекции утраченного объекта, в качестве защиты от потери объекта, и сплиттинг Эго, представленный в 1927 году в «Фетишизме». Вместе с тем Фрейд делает добавления в 1938 году в «Очерках психоанализа» (1940а [1938]), приписывая причины тревоги страху Эго перед утратой целостности. Как уже упоминалось выше, это означает, что наиболее выраженной, психотической реакцией на сепарацию будет страх уничтожения (аннигиляции), то есть страх утраты Эго собственной целостности.
Взгляды, представленные Фрейдом в 1926 году в книге «Подавление, симптомы и тревога», были частично приняты, частично отвергнуты и частично проигнорированы (Kris, 1956; Bowlby, 1973). Некоторые части теории Фрейда претерпели существенное изменение и легли в основу психоаналитического направления, представленного Эго-психологией. Другие аспекты были оспорены. К примеру, гипотеза о природе взаимосвязи матери и ребенка Боулби (Bowlby, 1973) основана исключительно на биологической теории поведения, характерного для инстинктивной привязанности, тогда как Фрейд ссылается на «потребности» и «инстинкты» (Triebe). С точки зрения Лапланша (Laplanche, 1980), с другой стороны, представляется, что в 1928 году Фрейд отказался от использования инстинктивного базиса в поисках модификации своих ранних взглядов на происхождение тревоги. Упоминания о связи между тревогой и сепарацией практически исчезают из работы Анны Фрейд об Эго и его защитных механизмах (A. Freud, 1936). Во всяком случае, ей не удалось придать этой связи такую же значимость, которую придавал ей Фрейд. Последователи Мелани Кляйн уделяют большое внимание интерпретациям сепарационной тревоги в клинической практике, и в этом отношении они соглашаются со взглядами Фрейда, однако в их понимании тревога является непосредственным откликом на проявление инстинкта смерти. Подводя итог, можно сказать, что, безусловно, содержание работы «Подавление, симптомы и тревога» рассматривалось многими как преимущественно теоретические рассуждения. Лично я считаю, что содержание работы представляет собой разработку наблюдаемых в ходе аналитической терапии клинических феноменов, которые вызвали у Фрейда определенный интерес.