Феномен сепарационной тревоги имеет большое значение в теории и практике Мелани Кляйн и представителей ее школы. Известно, что работа Кляйн является продолжением ранних психоаналитических исследований депрессивных и маниакально-депрессивных состояний, начатых Абрахамом в 1911 году. Именно исследование Абрахама легло в основу работы «Печаль и меланхолия» Фрейда (Freud, 1917е [1915]).
Основываясь на собственном опыте анализа очень маленьких детей и используя самоанализ собственных потерь, Мелани Кляйн обнаружила корни депрессии в раннем детстве и отвела центральную роль процессу переживания печали не только в развитии психопатологии, но и в нормальном развитии.
Дадим краткое описание роли сепарационной тревоги и потери объекта в работах Кляйн, в свете основных концепций, разработанных ею, таких, как ранний эдипов комплекс, параноидно-шизоидная и депрессивная позиции и зависть. Затем мы обсудим взгляды основных представителей ее школы, в частности, Розенфельда, Сигал, Биона и Мельтцера.
Сепарационная тревога и потеря объекта у Мелани Кляйн
Сепарационная тревога и потеря объекта в представлении Кляйн может быть рассмотрена в контексте ее концепции объектных отношений и ее собственной теории тревоги.
С точки зрения Кляйн, начало жизни не является недифференцированным состоянием между Эго и объектом, как это описано у Фрейда (первичный нарциссизм); Мелани Кляйн считала, что восприятие Эго и объекта существует с самого рождения, а тревога является непосредственным ответом на внутреннюю работу инстинкта смерти. Она полагала, что тревога может принимать две формы: персекуторной тревоги, которая относится к параноидно-шизоидной позиции, и депрессивной тревоги, которая относится к депрессивной позиции. Как указывала Сигал:
Основная тревога по поводу потери объекта, постулированная Фрейдом, согласно Кляйн, может переживаться в двух видах или в их комбинации: в форме параноидной тревоги, при которой объект занимает противоборствующую позицию и атакует, или в виде депрессивной тревоги, когда объект остается хорошим и тревога возникает, в большей мере, из-за боязни потерять хорошее, нежели быть атакованным плохим (Segal, 1979, p. 131).
Не вдаваясь в подробности концепции ранних объектных отношений, которую Кляйн использует в качестве основы для описания параноидно-шизоидной и депрессивной позиций на протяжении развития ребенка, я хочу коснуться того, как тревога, связанная с сепарацией или потерей объекта, соответствует контексту двух основных типов тревоги, описанных ею.
Первая младенческая тревога, описанная Кляйн, – это страх уничтожения инстинктом смерти. Этот инстинкт, следовательно, должен быть спроецирован вовне. Позднее эта изначальная проекция вызывает фантазию о плохом объекте, который угрожает Эго извне. Тогда ненависть обращается против плохого внешнего объекта, но инстинкт смерти невозможно спроецировать полностью, и какая-то часть его остается всегда внутри. И снова, вследствие одновременного воздействия проекции и интроекции, преследующий объект начинает угрожать изнутри, вместе с тем происходит и интроекция защищающего хорошего объекта. Страх уничтожения, описанный Кляйн как первая тревога, отнюдь не противоречит первой ситуации опасности для Эго, описанной Фрейдом в 1926 году, – страху переполнения чрезмерными стимулами, с которыми невозможно справиться.
На стадии параноидно-шизоидной позиции доминирует тревога относительно преследователя, который должен одновременно разрушить Эго и хороший объект. Чтобы защитить себя от этой тревоги, Эго обращается к шизоидным механизмам, таким, как расщепление между идеализированным объектом и плохим объектом. В качестве защиты против персекуторных страхов используются также чрезмерная идеализация и всемогущее отрицание. Сигал отмечает, что на этой примитивной стадии развития не существует опыта отсутствия – недостаток хорошего объекта ощущается как атака плохого. Фрустрация переживается как преследование. Хороший опыт возникает вместе с подкреплением фантазии об идеальном объекте (Segal, 1979, 116).
Тревоги депрессивной позиции являются результатом амбивалентности: в частности, младенец чувствует, что его ненависть и деструктивные инстинкты могут уничтожить объект, который он любит и от которого он абсолютно зависим. Открытие зависимости от объекта, который воспринимается как автономный и способный исчезнуть, интенсифицирует потребность обладать объектом, удерживать его внутри себя и, если возможно, защитить его от собственной деструктивности. Поскольку депрессивная позиция берет начало на оральной стадии развития, на которой любовь идентична поглощению, всемогущество механизмов интроекции приводит к возникновению страха уничтожения инстинктами не только внешнего хорошего объекта, но и интроецированного хорошего объекта, что превращает внутренний мир в хаос.
Если младенец хорошо интегрирован, он может удерживать в памяти любовь к хорошему объекту и оберегать его в моменты ненависти к нему. Мать любима, и младенец идентифицируется с ней, ее отсутствие тяжело переживается, и возникают новые чувства. В «Психогенезе маниакально-депрессивных состояний» М. Кляйн говорит:
Через эту стадию Эго приходит к новой позиции, формирующей ситуацию, именуемую потерей любимого объекта.
До тех пор, пока объект любим как целое, его потеря переживается как потеря целого (Klein, 1935, p. 284).
В таких случаях младенец переживает не только чувство потери, печали и страстного стремления в отношении хорошего объекта, который он боится утратить, но и ощущает чувство вины, исходящее от опасности пугающего внутреннего объекта, в соответствии с его собственными инстинктами и фантазиями. Младенец беззащитен перед «депрессивным отчаянием», как пишет Сигал:
Он помнит, что любим, и действительно все еще любит свою мать, но чувствует, что он поглотил или разрушил ее настолько, что она больше недоступна во внешнем мире. Более того, он также разрушил ее и во внутреннем мире, который теперь ощущается как фрагментированный (Segal, 1964, p. 70).
Существуют постоянные колебания между персекуторной тревогой, когда ненависть сильнее любви, и депрессивной тревогой, когда любовь доминирует над ненавистью (Klein, 1940).
Целью проработки депрессивной позиции является установление внутри младенческого Эго целостного, достаточно стабильного внутреннего объекта. Если этого не происходит, ребенок может приобрести склонность к психическим расстройствам параноидного или маниакально-депрессивного типа. По этой причине депрессивная позиция представляет собой важную границу между точкой фиксации психозов и неврозов.
Кляйн впервые описала параноидно-шизоидную позицию, как предшествующую депрессивной позиции в ходе развития, но позже она пересмотрела свои взгляды и склонилась к тому, что депрессивная позиция может присутствовать с самого начала. В настоящее время понятие «позиции» в большей мере применяется для обозначения постоянно меняющихся состояний организации Эго, нежели для описания хронологически фиксированных последовательных фаз развития ребенка.
В упомянутой выше статье 1935 года Кляйн описывает новые защиты против страха сепарации и потери объекта, которые она называет маниакальными защитами. Для этих защит характерна тенденция отрицания психической реальности депрессивной боли. Эти защиты устанавливаются при депрессивной позиции. Над объектом устанавливается всемогущий контроль в триумфальной и презрительной манере, так что потеря объекта не приносит боли и не вызывает чувства вины. Попеременно или одновременно субъект может бежать к идеализированному внутреннему объекту или отрицать любые чувства разрушения и потери. Эти защиты являются частью нормального развития, но если они чрезмерны или сохраняются слишком долго, они препятствуют проработке депрессивной позиции и развитию отношений с целостным хорошим объектом (Segal, 1979, p. 81).
Маниакальная защита является одной из основных защит против сепарационной тревоги, вызванной перерывами в аналитических встречах, составляя ядро большого количества реакций, призванных отрицать депрессивную боль потери, как, в частности, отыгрывание во вне, которое может рассматриваться как бегство к идеализированным внешним объектам.
Для Кляйн внешняя реальность и внутренняя психическая реальность находятся в постоянном взаимодействии, и потери включают влияние реальных объектов на психический опыт, но это всегда происходит непрямым образом, через фантазийные отношения с внутренним объектом. С точки зрения Кляйн, фрустрации и угроза удовлетворению потребностей ребенка всегда переживаются как направленные против объекта, который, таким образом, становится преследующим, и этот внешний преследователь немедленно интернализуется как внутренний преследователь или плохой внутренний объект.
Напротив, реальный позитивный опыт оказывает благоприятное влияние на отношения с интернализованными объектами. Процесс переживания горя, ассоциированный с депрессивной позицией, соответственно, изменяется в результате позитивных переживаний ребенка в отношениях с реальными объектами. К примеру, тестирование реальности позволяет ребенку преодолеть свои тревоги и увидеть, что его деструктивные фантазии не сбылись. Когда позже Кляйн развила свои идеи о роли вины и репарации в психическом развитии, она показала, как желания и фантазии восстановления позволяют установиться хорошему внутреннему объекту. В этом процессе, как указывает Сигал (Segal, 1979), для ребенка существенным является реальность возвращения матери:
Появление матери убеждает его в силе и устойчивости его объектов, и, более того, это уменьшает его уверенность во всемогуществе враждебности и усиливает веру в собственную любовь и восстанавливающую силу. Если мать не возвращается или ее любовь недостаточна, он остается во власти своих депрессивных и персекуторных страхов.
У детей и взрослых, которые страдают от депрессии и ощущают неуверенность в отношении обладания хорошими внутренними объектами, страх потери интернализованных «хороших» объектов становится источником постоянного страха смерти реальной матери, и наоборот: любая ситуация, грозящая потерей реального любимого объекта, вызывает страх потери интернализованного объекта.
В обозрении идей Кляйн, посвященных сепарационной тревоге и потере объекта у детей, Манзано (Manzano, 1989) отмечает, что, кроме внешних и внутренних источников тревоги у ребенка, Кляйн выделяет два других внешних источника тревоги, которым обычно уделяется мало внимания. Один – это страх, что потеря матери означает еще и утрату «первой линии защиты», поскольку мать представляет для ребенка возможность контейнирования тревоги. В частности, она позволяет ему проецировать и смещать на нее «части Эго» и плохих объектов и таким образом противопоставлять их реальности, чтобы впоследствии иметь возможность реинтроецировать их в измененной форме (1989, p. 251).
Точно так же Манзано подчеркивает функцию матери в качестве объекта «присутствующей матери», который Кляйн называет «пятым объектом», в дополнение к четырем описанным ею, согласно Баранже (Baranger, 1980). Этот объект «присутствующей матери» непосредственно касается реальности и восприятия, и «по этим причинам это имеет особый интерес для нас, когда мы рассматриваем реакции на сепарацию, которые вызывает физическое отсутствие матери» (1980, p. 250).
Каждый ребенок на протяжении своего развития сталкивается с ситуациями сепарации и утраты, которые представляют для него угрозу и, с этой точки зрения, каждая стадия развития влечет за собой утрату. Согласно Кляйн, первыми и наиболее значительными утратами являются рождение и отлучение от груди. Отлучение от груди является прототипом всех последующих утрат, в частности, утрата идеализированной груди вызывает реакции горевания, сопровождающиеся грустью и тоской, которые становятся существенным компонентом депрессивной позиции.
По мере развития ребенка эти утраты все меньше переживаются на персекуторном уровне (страх утраты Эго и страх быть атакованным плохим объектом) и все больше – на депрессивном уровне (страх утраты интернализованного хорошего объекта). Всякий раз, когда на протяжении жизни случается утрата, депрессивные чувства реактивируются. Сигал (Segal, 1979) описала эти стадии жизни следующим образом:
Во время тренинга опрятности («туалетного» тренинга) существует необходимость отказаться от идеализированного внутреннего стула; достижения в ходьбе и способности говорить также включают сепарацию и признание сепарированности; в подростковом периоде нужно отказаться от инфантильной зависимости; взрослым приходится сталкиваться со смертью родителей и родительских фигур и с постепенной потерей молодости. На каждой стадии вновь и вновь разворачивается борьба между регрессией от депрессивной боли к параноидно-шизоидному способу функционирования, с одной стороны, и проработкой депрессивной боли, ведущей к дальнейшему росту и развитию, с другой. В этом смысле можно сказать, что депрессивная позиция никогда полностью не прорабатывается: проработка депрессивной позиции привела бы к совершенному взрослению индивида. Однако степень проработки депрессии и безопасной установки хороших внутренних объектов внутри Эго детерминирует зрелость и стабильность (Segal, 1979, 135-6).
Более подробно мы остановимся на концепции интеграции в главе 12, в связи со статьей Кляйн «О смысле одиночества» (Klein, 1963).
Кляйн рассматривала реакции на сепарации в аналитической ситуации как реактивацию параноидной и депрессивной тревоги. Она и ее последователи придавали большое значение детальному и педантичному анализу фантазий, инстинктивных и защитных проявлений в переносе, возникающих при каждом перерыве в аналитических встречах.
К примеру, Кляйн очень по-разному интерпретирует страх быть брошенным у детей и взрослых, в зависимости от контекста переноса и доминирующих чувств: анализанд может чувствовать, что объект бросает его вследствие бессознательных агрессивных фантазий, направленных на него, и в таком случае он чувствует, как будто он попал к плохому объекту (параноидная тревога); или он может бояться потери безопасности, которую дает хороший интернализованный объект (депрессивная тревога). Специфические способы защиты затем анализируются, в частности, маниакальные защиты, а также проективная идентификация, которые используются «здесь и сейчас» против страха разлуки или потери объекта.
Далее Кляйн представила новые идеи, добавляя к нашему пониманию объектных отношений оригинальные понятия параноидно-шизоидной и депрессивной тревоги. В частности, она представила концепцию проективной идентификации и зависти, которые по-новому объяснили функцию нарциссизма в качестве защиты против восприятия объекта как отдельного и другого (отличающегося).
Последователями М. Кляйн, в частности, Г. Розенфельдом, Х. Сигал, В. Бионом и Д. Мельтцером была описана вовлеченность нарциссизма в защиты против параноидной тревоги, депрессивной тревоги, зависти и их трансформаций. Хотя Кляйн немного говорила о нарциссизме, эта концепция так или иначе представлена в ее работах (Klein, 1991), как показали Сигал и Белл в исследовании теории нарциссизма у Фрейда и Кляйн. К примеру, в описании проективной идентификации в «Заметках о некоторых шизоидных механизмах» (Klein, 1946) Кляйн прямо говорит, что когда отношения с другим человеком основаны на проекции на него «хороших» или «плохих» частей субъекта, это «имеет нарциссическую природу, поскольку объект в этом случае определенно представляет одну из частей Эго» (p. 13). Кляйн имплицитно обращается к нарциссизму также в «Зависти и благодарности» (Klein, 1957), когда демонстрирует, что проективная идентификация является средством достижения целей зависти и в то же время защитой от нее, – например, в случае, когда завидующий субъект вводит себя в объект и овладевает его достоинствами. Однако, проводя это сравнение, Кляйн непосредственно не обращается к нарциссизму, хотя мысль о существовании тесной взаимосвязи между нарциссизмом и завистью явно просматривается в этой работе, отмечала Сигал (Segal, 1983).
В заключение обзора существенного вклада Кляйн и применения ее идей в клинической практике и анализе развития переноса следует отметить, что в аналитическом процессе мы наблюдаем постоянное чередование: сначала мы замечаем, что сепарация мобилизует всемогущую проективную идентификацию с объектом, чтобы не осознавать объект как отдельный. Затем восприятие объекта как иного и имеющего специфический пол мобилизует зависть, которая постепенно превращается в ревность относительно первичной сцены. В этом случае ощущение отдельности принимает другое значение: мать уже больше не воспринимается как принадлежащая исключительно ребенку, но как составляющая пару с отцом, и это вызывает чувство исключенности из родительской сексуальности, сопровождаемое желанием идентифицироваться с родителями в контексте эдипова комплекса.
Герберт Розенфельд: проективная идентификация и нарциссическая структура
На основе работы Кляйн о ранних объектных отношениях Розенфельд исследует роль всемогущества, интроективной и проективной идентификаций и зависти как защит против признания сепарации между Эго и объектом. Так он определяет нарциссическую структуру, наблюдаемую в психоанализе, и выделяет два типа нарциссизма: либидинальный и деструктивный.
В связи с первым случаем чисто психоаналитического лечения психоза, в 1947 году Розенфельд показал, как пациентка в анализе использовала проективную идентификацию, чтобы защититься от тревоги, в частности, тревоги по поводу сепарации во время праздников, и мысли об окончании анализа. Он приписывал ее состояния деперсонализации фантазиям насильственного вхождения в аналитика с целью достижения безопасности во всем, чего она хотела, но ценой потери себя, переживания омертвения и дезинтеграции.
В 1964 году Розенфельд развил свои взгляды относительно нарциссизма в статье «О психопатологии нарциссизма: клинический подход». Эта работа представляет собой поворотный пункт в развитии психоаналитической концепции нарциссизма. В статье исследуются природа объектных отношений у нарциссичных пациентов и соответствующие защитные механизмы. Розенфельд считает, что клинический феномен, описанный Фрейдом как первичный нарциссизм – то есть состояние, в котором нет объекта, – на самом деле следует рассматривать как примитивный тип объектных отношений. С его точки зрения, нарциссизм основывается на всемогуществе и самоидеализации, приобретенной через интроективную и проективную идентификации с идеализированным объектом.
Кляйн описала идентификацию с идеализированной грудью путем интроекции и проекции, как нарциссическое «состояние» (Klein, 1964), а Розенфельд говорит об организации структуры. Идентификация с идеализированным объектом приводит к эффекту отрицания разницы или границ между собственной личностью и объектом. В связи с этим, согласно позиции Розенфельда, «в нарциссических объектных отношениях доминирующую роль играют защиты от любого признания отдельности собственной личности и объекта» (p. 171). Он также придает существенное значение зависти в феномене нарциссизма и придерживается мнения, что зависть укрепляет нарциссические объектные отношения двумя путями. Первый путь – когда всемогущее обладание идеализированной грудью устраняет стремления зависти, поскольку, «когда младенец всецело владеет материнской грудью, она не может фрустрировать его или вызвать зависть» (p. 171). Второй путь – когда идентификация с идеализированным объектом защищает от возникновения зависти. В ходе анализа, когда прорабатываются нарциссические отношения и у анализанда возникает осознание сепарации, признание объекта вызывает зависть при восприятии «хороших» качеств объекта. Восприятие анализандом объекта как отдельного от него может снова привести его к нарциссизму через проективную идентификацию с целью снова обладать объектом зависти и избежать чувства зависти и зависимости от объекта. Чередование нарциссической позиции и позиции, в которой признается объект, может быть детально проанализировано в отношениях переноса.
Продолжая свои исследования нарциссических состояний, Розенфельд представил разграничение между тем, что он называет либидинальным нарциссизмом, и деструктивным нарциссизмом в статье, озаглавленной «Клинический подход к психоаналитической теории инстинктов жизни и смерти: исследование агрессивных аспектов нарциссизма» (Rosenfeld, 1971). Он подчеркивает, что при отказе от нарциссической позиции по отношению к объекту агрессия против него становится неизбежной и устойчивость нарциссизма связана с деструктивными и завистливыми инстинктами. У большинства пациентов либидинальные и деструктивные аспекты нарциссизма существует бок о бок, и сила деструктивных инстинктов варьируется. Различия между этими двумя формами нарциссизма, по его мнению, зависят от степени преобладания инстинкта смерти над инстинктом жизни.
Либидинальный нарциссизм, переоценка себя, базируется на интроективной и проективной идентификациях с идеализированными объектами, так что нарциссичный субъект ощущает, что все ценное во внешних объектах является частью его самого. Пока внешний объект воспринимается как формирующий часть его самого, пациент не воспринимает объект, но когда внешний объект распознается, его восприятие вызывает ненависть и презрение: «Деструктивность становится очевидной, когда при контакте с объектом, который воспринимается как отдельный от собственной личности, возникает угроза омнипотентной идеализации самого себя» ф. 173). Пациент чувствует униженность, когда замечает достоинства внешнего объекта. Тем не менее, как только негодование может быть проанализировано, зависть воспринимается сознательно, и «затем он убеждается в том, что аналитик является ценным внешним объектом» ф. 173).
Если преобладают деструктивные импульсы, зависть более сильна и принимает форму желания уничтожить аналитика, поскольку он представляет объект, который является истинным источником живого и доброго начала. В то же время появляются сильные самодеструктивные инстинкты, и нарциссичный пациент представляет себя самодостаточным и думает, что он сам дал себе жизнь и не нуждается в родителях, что он может обеспечить себя всем и ни от кого не зависеть. Конфронтируя со своей зависимостью от аналитика, некоторые пациенты предпочитают покончить со своей жизнью, воспрепятствовать прогрессу в анализе, испортить профессиональное благополучие или личные отношения. У некоторых пациентов желание умереть идеализируется как решение всех проблем; это настоящее, неподдельное проявление инстинкта смерти в чистом виде.
В обоих случаях либидинального и деструктивного нарциссизма позитивные либидинальные объектные отношения – то есть потребность устанавливать «хорошие» отношения и желание принять помощь другого – атакуются и подвергаются ненависти. Такие нарциссичные пациенты воспринимают потребность в помощи и любви, как невыносимое унижение, и когда аналитик дает им прочувствовать необходимость в зависимости от других, они переживают это как порабощение, которое подвергает риску их превосходство. Деструктивные и завистливые части могут безгласно делать свое дело и прятаться за кажущееся безразличие нарциссичных субъектов по отношению к объектам внешнего мира. Иногда эта деструктивность шумно заявляет о себе, и расщепление может быть так экстенсивно, что почти вся личность идентифицируется с омнипотентной деструктивной частью, в то время как либидинальная часть проецируется на аналитика, который затем подвергается атаке. В то же время эта атака на аналитика является атакой на либидинальные аспекты самого пациента, который проективно идентифицируется с аналитиком. Г. Розенфельд считает, что эта крайняя степень расщепления является результатом разъединения инстинкта жизни и смерти.
Какой бы ни была сила деструктивных инстинктов, клинически важно найти доступ к зависимой либидинальной части, чтобы уменьшить влияние ненависти и зависти и посредством этого дать пациенту возможность построить хорошие объектные отношения. «Когда проблема проработана в переносе и некая либидинальная часть пациента воспринимается как вернувшаяся к жизни, для аналитика, олицетворяющего мать, важно смягчать деструктивные импульсы и уменьшать опасные разъединения» ф. 173).
Исследования Розенфельда подготовили почву для детального изучения ранних объектных отношений, источника нарциссической структуры многих анализандов, и позволили обнаружить, к примеру, причину того, почему некоторые анализанды вообще не могут переносить сепарацию, проявляя в то же время безразличие к отсутствию аналитика, поскольку они не принимают присутствия объекта. Их бессознательное желание заключатся в том, чтобы иметь поддержку, быть накормленными и удовлетворенными на протяжении всей своей жизни.
Ханна Сигал: нарциссизм, дифференциация эго-объекта и символизация
Клинический и теоретический вклад Ханны Сигал в интересующую нас тему касается, с одной стороны, нарциссизма и его отношений с инстинктом смерти и завистью, а с другой стороны – роли дифференциации между Эго и объектом в формировании символов.
Взгляды Сигал на нарциссизм аналогичны взглядам Розенфельда, но отличаются в одном: недавнем разделении между либидинальным и деструктивным нарциссизмом. Сигал считает, что каждый пример стойкого патологического нарциссизма в основном базируется на инстинкте смерти и зависти. Хотя либидинальные компоненты неизбежно вовлечены в слияние инстинктов, устойчивость нарциссизма всегда зависит от влияния инстинкта смерти (Segal, 1983). По мнению Сигал, понятия инстинктов жизни и смерти могут быть полезны в разрешении проблемы первичного нарциссизма в гипотезе Фрейда. Сравнивая фрейдистские и кляйнианские концепции, относящиеся к этому предмету, она отмечает, что, согласно Фрейду, при первичном нарциссизме ребенок воспринимает себя как источник удовлетворения, так что последующее открытие объекта вызывает ненависть, а Кляйн, в отличие от нее, считает, что открытие объекта вызывает зависть. Во фрейдистской модели первичного нарциссизма доброта внешнего объекта распознается сравнительно поздно и вызывает нарциссическую ярость; ненависть по отношению к объекту проистекает из отвержения внешнего мира, и нарциссическое Эго является отвергающей инстанцией (Freud, 1915d). Если принять кляйнианскую позицию врожденной способности распознавать внешний объект, тогда нарциссическая ярость является выражением зависти. Далее Сигал делает вывод о том, что нарциссизм можно считать защитой от зависти, в большей мере связанной с действием инстинкта смерти, нежели с влиянием либидинальных инстинктов (Segal, 1983). Она считает, что инстинкт жизни включает любовь к себе и к объектам, дающим жизнь. Отношения с идеализированным объектом, которые являются первым выражением инстинкта жизни, не приводят к развитию стойкого нарциссизма, но вызывают временное состояние, которое Кляйн интуитивно определила как «нарциссическое». Этот тип отношений развивается скорее с «хорошим», нежели с идеализированным объектом, и лежит в основе любви к себе и к внутренним и внешним объектам. С другой стороны, инстинкт смерти и зависть приводят к развитию деструктивных и самодеструктивных объектных отношений и соответствующих внутренних структур. Материалы по инстинкту смерти «О клиническом значении понятия инстинкта смерти», подготовленные к симпозиуму Европейской психоаналитической федерации в 1984 году, Сигал (Segal, 1987) в дальнейшем дополняет исследованием идеализации смерти нарциссичными пациентами. У некоторых из этих пациентов идеализация нарциссизма принимает форму идеализации смерти и ненависти к жизни. Смерть обманчиво представляется им как наилучшее разрешение их трудностей, поскольку они ощущают смерть как идеальное состояние, в котором возможно освобождение от всех фрустраций и горестей существования. Сигал проводит параллель между «принципом Нирваны», описанным Фрейдом (Freud, 1920g), как доминирующей тенденцией инстинкта смерти, и желанием уничтожения не только объекта, но и себя, возникающего в качестве защиты от боли восприятия объекта. Сигал описывает, как чрезмерные эмоциональные реакции пациентки в анализе сопровождались желанием уничтожить внешние объекты и воспринимающее Эго, чтобы не переживать ощущений или инстинктов, которые могут продуцировать фрустрацию или тревогу. С этой точки зрения, цели инстинкта смерти и зависти объединяются, и между ними существует тесная связь: «Уничтожение в одинаковой степени является выражением инстинкта смерти в зависти и защитой от переживания зависти посредством уничтожения объекта зависти и желающего объект Эго» (p. 10). Тем не менее, в этих материалах Сигал отмечает, что при благоприятных обстоятельствах инстинкт смерти может мобилизовать инстинкт жизни.
Сигал задается вопросом, каким образом можно преодолеть нарциссизм. По ее мнению, единственной возможностью изменения нарциссических структур и установления стабильных объектных отношений является выработка депрессивной позиции. Именно в депрессивной позиции Эго и объект становятся дифференцированными.
Продвижением к депрессивной позиции является развитие в направлении ситуации, в которой любовь и благодарность по отношению к внешним и внутренним хорошим объектам может противостоять ненависти и зависти ко всему, что является хорошим, и воспринимается как внешнее по отношению к Эго. Возрастание интеграции и сепарации вследствие отказа от проекций действительно позволяет проявляться любви к объекту. Это также означает признание отношений объекта с другими субъектами и возможность быть вне контроля субъекта. Так, по определению, способность к пребыванию в депрессивной позиции включает способность к преодолению эдипова комплекса и идентификации с креативной родительской парой (Segal, Bell, 1991).
Процесс символизации является центральным в отношении способности прорабатывать сепарацию и потерю объекта, и Ханна Сигал (Segal, 1957, 1978), в частности, показывает, как символ служит преодолению принятой потери, в то время как символическое уравнивание применяется для отрицания сепарации субъекта и объекта.
Для процесса символизации требуется наличие трех составляющих – Эго, объекта и символа, и формирование символа происходит поступательно в процессе перехода от параноидно-шизоидной к депрессивной позиции.
На протяжении нормального развития, в параноидно-шизоидной позиции, существующей в начале жизни, понятие отсутствия представлено в незначительной мере, ранние символы формируются путем проективной идентификации, приводя к формированию символических уравниваний. Сигал представляет термин «символическое уравнивание» для обозначения ранних символов, коренным образом отличающихся от тех, что формируются позже. Ранние символы воспринимаются не как символы или заменители, а как сам оригинальный объект. В процессе психического развития нарушения дифференциации Эго и объекта могут привести к нарушениям в дифференциации между символом и символизированным объектом. Это объясняет, почему символическое уравнивание лежит в основе конкретного мышления, характерного для психозов (1957, p. 393).
В депрессивной позиции существует значительная степень дифференциации и разделения между Эго и объектом, и после повторяющихся потерь, воссоединений и восстановлений хороший объект надежно устанавливается в Эго. Затем символ используется для преодоления утраты, которая была принята, поскольку Эго приобрело способность оставлять объект и горевать о нем, и это переживается как создание Эго, как считает Сигал. Однако эта стадия не является необратимой, поскольку символизм может возвращаться к конкретным формам в моменты регрессии даже у непсихотических индивидуумов.
Сигал утверждает также, что возможность формирования символов руководит способностью к коммуникации как с внешним миром, так и внутренним, потому что любые коммуникации происходят посредством символов. В случае нарушений субъект-объектной дифференциации символы воспринимаются конкретно и не могут служить коммуникации; это одна из трудностей, возникающих при анализе психотических пациентов. В противоположность этому, способность к символизации, приобретенная в депрессивной позиции, используется для проработки неразрешенных ранних конфликтов через их символизацию, так что тревоги, связанные с ранними объектными отношениями и остававшиеся отщепленными от Эго, могут постепенно обрабатываться Эго путем символизации.
Развитие Розенфельдом и Сигал кляйнианских концепций примитивных объектных отношений, формирующих нарциссизм, оказало заметное влияние на технику психоанализа. Отношения между нарциссической и ненарциссической частями личности стали существенным элементом процесса проработки не только психотических или нарциссичных анализандов, но и субъектов с менее выраженными нарушениями. Кроме того, в этом исследовании было обращено особое внимание на большое разнообразие инстинктов и защит, вовлеченных в нарциссизм; некоторые из этих защит направлены против отделения, другие – против дифференциации Эго и объекта.
На уровне техники это исследование так же показало, насколько полезно во время сессии немедленно анализировать в деталях нарциссические механизмы, которые возникают в отношениях анализанда и аналитика, в особенности те, что противопоставляются тревоге сепарации и дифференциации, чтобы избежать появления возможных катастрофических реакций вне сессий.
Переход от нарциссических тенденций к признанию объекта далеко не всегда проходит гладко и, в сущности, состоит из непрерывно следующих прогрессивных и регрессивных моментов, продвижений вперед и отступлений. У анализанда постепенно уменьшаются чувства всемогущества и зависти, снижается интенсивность переживаний преследования объектами его зависти; он устанавливает более доверительные отношения со своими хорошими внутренними объектами и постепенно переходит от параноидно-шизоидной к депрессивной позиции. Тогда возникают другого качества чувства: переживания фрустрации и желания в отношении родительской сексуальности, в контексте эдипова комплекса.
Уилфред Бион: превратности отношений контейнер-контейнируемое
Бион внес новые фундаментальные идеи, его понятия «контейнер-контейнируемое» и «способности к мечтанию (ревери)» могут рассматриваться как необходимое условие толерантности к тревоге, в особенности сепарационной тревоге. Бион считает, что для того, чтобы анализанд мог переносить сепарационную тревогу и интроецировать эту функцию, необходим психоаналитик, который может понять и контейнировать его. Для аналитика необходимо распознать проективную идентификацию и знать, как ее использовать. Возьмем пример анализанда, который опаздывает и заставляет аналитика ждать: если аналитик способен прислушаться к коммуникативной ценности этих опозданий и интерпретировать все, что, как считает анализанд, он чувствует во время его отсутствия, то это позволит анализанду интроецировать аналитика, который способен переносить и прорабатывать тревогу.
Бион оригинальным образом развил концепцию проективной идентификации Кляйн (Klein, 1946), обогатив ее новыми значениями. Он не только разграничил нормальные и патологические формы проективной идентификации, но также рассматривал их как первые средства коммуникации для ребенка и отправные точки мыслительной активности и проработки тревоги.
У Кляйн проективная идентификация является примитивной защитой, действующей с первых месяцев жизни и формирующей эмоциональное развитие младенца. Она считала, что посредством омнипотентной фантазии ребенок избавляется от определенных нежелательных (или некоторых желательных) частей собственной личности и внутреннего мира, проецируя их во внешний объект. Мелани Кляйн описала роль матери как внешнего объекта – объекта, в котором, к примеру, преломляется инстинкт смерти. Бион описывал более определенно важность материнской функции внешнего объекта, получающего неконтролируемые тревоги и эмоции ребенка, а затем трансформирующего их и превращающего в более переносимые для него переживания.
Бион проводит аналогию между ситуацией аналитик-анализанд в сессии и ситуацией мать-ребенок, подчеркивая, что аналитик (как и мать, разумеется) не является пассивным вместилищем, а играет активную роль в процессе осмысления и проработки тревоги – настолько активную, что этот процесс зависит от качества контейнера – как аналитика, так и матери.
В отношениях мать-ребенок модель контейнер-контейнируемое может использоваться для представления не только успеха, но и неудач проективной идентификации. При отлаженном взаимодействии матери и ребенка проективная идентификация используется ребенком для того, чтобы вызывать у матери чувства, от которых он хочет избавиться. К примеру, если ребенок испытывает дискомфорт, связанный с голодом, он может начать плакать или кричать. Если мать понимает ребенка и действует в соответствии с его запросами – например, берет его на руки, кормит и успокаивает, – ребенок ощущает, что он избавился от чего-то непереносимого (нестерпимого), передав это матери, и она вернула это ему, превратив в нечто переносимое (терпимое). Тогда младенец может реинтроецировать свою тревогу, ставшую терпимой, и реинтроецировать ту функцию матери, которая может контейнировать и думать. В этом случае мать действует в качестве контейнера для чувств ребенка, и благодаря ее психической зрелости выполняет функцию хорошего объекта, который трансформирует голод в удовлетворение, одиночество – в компанию/общество, «страхи неминуемой смерти и тревоги – в жизнеспособность и уверенность, жадность и подлость – в чувства любви и щедрости; когда собственные плохие переживания переведены в хорошие, ребенок всасывает их обратно» (Вюп, 1963, р. 31).
Бион использовал термин «способность к мечтанию» для описания дара матери, посредством которого она принимает проективную идентификацию младенца. Способность к мечтанию неотделима от контейнирования, поскольку одна зависит от другой и психическое качество контейнируемого передается по каналам коммуникации, которые формируют связи с ребенком.
С этого момента все зависит от особенностей психических качеств матери и их влияния на психические свойства младенца. «Если кормящая мать не может допустить мечтаний или если мечтания возможны, но не связаны с любовью к ребенку или его отцу, это будет передаваться ребенку, даже если он и не понимает этого» (Вюп, 1962, 36). Следовательно, мечтание является для Биона состоянием разума, чувствительного ко всему, что исходит от любимого объекта, – состояние разума, характеризующееся способностью к восприятию проективных идентификаций младенца, независимо от того, переживаются они как хорошие или плохие.
Весь комплекс взаимодействия мать-ребенок помогает процессу начала мышления, и два главных механизма вовлечены в формирование аппарата для «думанья мыслей». Первый представлен динамикой отношений между тем, что спроецировано, контейнируемым (обозначенным мужским символом ♂), и тем объектом, который контейнирует, – контейнером (обозначенный женским символом ♀). Второй механизм представлен осциллирующей динамикой отношений между параноидно-шизоидной и депрессивной позициями.
Если отношения контейнер-контейнируемое между матерью и ребенком функционируют хорошо, ребенок может интернализировать хороший опыт и интроецировать «счастливую пару», созданную матерью, чей контейнер функционирует (α-функция) в качестве вместилища для эмоций ребенка, помещенных в нее через проективную идентификацию. Эта функция является источником активности мыслей, как мы увидим дальше, поскольку «мышление зависит от успешности интроекции хорошей груди, первоначально ответственной за выполнение а-функции» (1962, р. 31–2).
Бион разделяет две функции личности – α-функцию и β-функцию, в применении к определенным клиническим фактам. Целью α-функции является трансформация сенсорных впечатлений в «α-элементы», которые используются в формировании мыслей о снах, впечатлениях предыдущего дня и воспоминаниях. С другой стороны, «α-элементы» не служат для осмысления, мечтания или воспоминания и не выполняют никакой функции психического аппарата, но вытеснены проективной идентификацией. β-элементы превалируют у психотических пациентов с расстройствами мышления, которые неспособны формировать символы, с тенденцией к действию во вне (агированию) и использованию конкретного мышления. Бион также описывает способность ребенка реинтроецировать свою тревогу, ставшую терпимой, после трансформации β-элементов в α-.
В дополнение к динамике отношений контейнер-контейнируемое Бион описывает второй механизм, динамику интеракций между кляйнианской параноидно-шизоидной и депрессивной позициями. Он использует систему обозначений ПШ↔Д для представления постоянных чередований дезинтегративных тенденций параноидно-шизоидной позиции (расщепление, отрицание, идеализация и проективная идентификация) и тенденций к интеграции, принадлежащих депрессивной позиции (реинтеграция расщепления и проекции, амбивалентности любовь-ненависть). Ситуации тревоги могут приводить к дисперсии и фрагментации Эго и объектов на множество частей; эмоция или идея – которые Бион называет «избранным фактом» – могут восстановить рассеянную когерентность и нарушенный порядок.
Отношения матери с ребенком, в соответствии с моделью Биона контейнер-контейнируемое, ведут к развитию способности к мышлению и социальному общению путем нормальной проективной идентификации. В то же время возможны различные нарушения этих отношений со стороны матери или ребенка, приводящие к патологической проективной идентификации и расстройствам мышления, которые встречаются при психозах.
Бион считает толерантность к фрустрации индивидуальным врожденным фактором и чрезвычайно важным элементом в приобретении способности думать и переносить тревогу. От толерантности к фрустрации зависит будущее процессов мышления и общения с другими и их неудачи.
Кратко резюмируя некоторые концепции Биона, можно сказать, что «мысль» – это союз/объединение предпонимания и фрустрации. Моделью является ребенок, ожидающий грудь: отсутствие груди, способной дать удовлетворение, переживается как «не-грудь», как «отсутствующая» грудь внутри. При достаточной способности переносить фрустрацию и не слишком выраженной зависти «не-грудь» внутри становится мыслью и развивается «аппарат для думания мыслей». Ощущение отсутствия объекта и фрустрация создают у ребенка «проблему, которую нужно разрешить». Так начинается собственно мышление и возможность познания через опыт: «Способность переносить фрустрацию позволяет душе развить мышление как средство, с помощью которого терпимая фрустрация становится еще более терпимой» (Bion, 1967, p. 112).
Если, с другой стороны, способность переносить фрустрацию неадекватна и зависть чрезмерна, плохая «не-грудь» внутри заставляет душу выбирать между бегством от фрустрации и ее модификацией. Неспособность терпеть фрустрацию склоняет баланс в сторону бегства от фрустрации. То, что должно было стать мыслью, становится плохим объектом, который может быть только эвакуирован, и в результате развивается гипертрофированная проективная идентификация.
Конечным результатом является то, что со всеми мыслями обращаются так, как будто они неотделимы от плохих внутренних объектов; чувствуется присутствие соответствующей организации, но не мыслительного аппарата для мыслей, а аппарата для избавления души от накопления плохих внутренних объектов (1967, p. 112).
С помощью деструктивных атак предпринимаются меры для избежания «понимания». Преобладание проективной идентификации размывает различие между Эго и внешним объектом, препятствует способности мыслить и может вести к всезнанию, которое базируется на принципе «знать все означает не знать ничего», заменяющем «познание/обучение через опыт».
Со стороны матери дисфункция может привести к неспособности переносить проекции младенца, поскольку она реагирует тревогой или безразличием. В таком случае ребенок ограничен в возможности продолжения использования проективной идентификации с возрастающей силой и частотой, и со сравнимой силой и частотой происходит реинтроекция. Если, к примеру, ребенок проецирует в мать чувство, что он умирает, а мать не принимает эту проекцию, «ребенок ощущает, что его чувство умирания лишается того значения, которое оно имеет. Поэтому он реинтроецирует не ставший терпимым страх умирания, но ощущение безымянного ужаса» (1967, p. 116).
В анализе такие пациенты, кажется, не способны получить какую бы то ни было пользу от своего окружения и, следовательно, от аналитика, и это препятствует продвижению развития способности думать и переносить фрустрацию и тревогу.
В самом начале жизни ребенок оказывается на перепутье двух линий развития. При возрастающей терпимости к фрустрации он становится способен обдумывать свои мысли и создавать символы и язык как выражение мышления. Такое развитие соответствует непсихотической части личности. В противоположность этому, нетерпимость к фрустрации приводит к расстройству способности мыслить, символизировать и общаться, что характерно для психотической части личности.
Если динамика отношений контейнер-контейнируемое развивает способность переносить тревогу, в соответствии с идеями Биона, то появляется возможность лучше понимать роль взаимоотношений нормальной проективной идентификации, как основы интеграции Эго и, в частности, смысла портанса, определение которому, как способности выносить и прорабатывать сепарационную тревогу, я дам позже. Чтобы переносить этот тип тревоги, необходимо создать условия контейнирования боли и тревоги. Бион предлагает принимать во внимание различные факторы, которые позволяют анализанду не только усваивать эмоциональный контейнированный опыт, ставший переносимым – то есть сепарационную тревогу, спроецированную в аналитика, – но и интроецировать «контейнер», то есть «способность к мечтанию» аналитика, который может переносить сепарационную тревогу.
Дональд Мельтцер: психоаналитический процесс и сепарационная тревога
В книге «Психоаналитический процесс» Мельтцер (Meltzer, 1967) представляет теорию развития переноса, которая в существенной мере базируется на стратегиях избегания и проработки анализандом сепарационной тревоги. Описанные
Мельтцером трансформации наблюдаются в каждом аналитическом лечении, независимо от того, ребенок это или взрослый. Однако его описания часто принимают систематический характер, что может вызвать недовольство клиницистов, которые в своей практике могут встречаться с более тонкими и сложными ситуациями. Тем не менее, эта книга была написана в начале карьеры Мельтцера, и позже его техника изменилась.
В «Психоаналитическом процессе» Мельтцер утверждает, что сепарация в первые выходные дни имеет первостепенное значение в любом анализе, поскольку она вызывает у анализанда инфантильную тенденцию к массивной проективной идентификации во внешние и внутренние объекты. Таким образом, «аналитическая ситуация» немедленно инициирует двойной процесс: с одной стороны, анализанд переживает облегчение от понимания аналитика, но, с другой стороны, этот же анализанд с первых же выходных дней сталкивается с шоком сепарации, который возникает, как «волк в загоне для овец» (Meltzer, 1967, p. 7). Эти процессы – облегчение от понимания и шок сепарации – создают волнообразный ритм аналитического процесса, повторяющегося с изменяющейся частотой от сессии к сессии, от недели к неделе, от одного периода к другому, от года к году» (1967, p. 7).
По мнению Мельтцера, это обращение к массивной проективной идентификации будет воспроизводиться впоследствии при каждой рутинной сепарации на протяжении лечения и повторится позднее в ответ на непредвиденные перерывы в анализе. Длительное время в курсе анализа будет доминировать эта динамика, пока тревоги, лежащие в основе этих переживаний, не будут проработаны, хотя этот процесс проработки никогда не завершается окончательно.
Мельтцер основывается на идее Розенфельда и подчеркивает, что массивное использование проективной идентификации при сепарационной тревоге приводит к тому, что тревожная часть Эго насильственно объединяется с объектом (внешним или внутренним), так что анализанд не кажется тревожным, и интерпретации остаются неэффективными до тех пор, пока не произойдет изменение проективной идентификации. Это вторгающееся проникновение в объект приводит к состоянию путаницы – становится неясным, кто анализанд, а кто аналитик, – вплоть до установления виртуальных иллюзорных структур, подкрепляющих всемогущество и нарциссизм. Опять-таки, согласно Мельтцеру, массивная проективная идентификация «может действовать при столкновении с любой формой психической боли, возникающей на инфантильных уровнях, (и) никакие другие проблемы не могут быть проработаны до тех пор, пока не будет возможно отказаться от этого механизма» (1967, p. 23).
Эта начальная фаза, описанная как «собирание процессов переноса», может продолжаться от нескольких месяцев до года в анализе невротических анализандов, но, согласно Мельтцеру, ее проработка составляет основу аналитического лечения пограничных и психотических анализандов.
Далее Мельтцер описывает хронологическую последовательность фаз, разворачивающихся в аналитическом лечении, и дает специфические характеристики каждой из них. В результате постепенной редукции начальной массивной проективной идентификации и трансформаций в аналитических отношениях эти стадии, в конечном счете, ведут к разрешению переноса.
Не вдаваясь в детали этих стадий, мы можем напомнить, что начальная фаза сопровождается «сортировкой географической путаницы», характеризующейся возрастающей дифференциацией Эго и объекта и более четким разграничением между внутренними и внешними сторонами объекта. Релевантная проработка становится возможной посредством систематического исследования проективной идентификации, интенсифицированной в переносе в связи с сепарацией. В то же время это вызывает ограниченную инфантильную зависимость от внешнего объекта, который Мельтцер называет «туалетная грудь». Эта зависимость подразумевает и исключение частичных объектных отношений, которым присуще существенное и упорное расщепление объекта.
Позже уменьшение тенденции к проективной идентификации приводит к «сортировке зональных смешений», которая постепенно вносит порядок в хаос, вызванный перевозбуждением, переполняющим переносные отношения. Это развитие ведет к интроекции «кормящей груди», что, в свою очередь, приводит к преодолению эдипальной ситуации в ее прегенитальном и генитальном виде.
Следующая стадия является «отправным пунктом депрессивной позиции», она длится до финальной стадии «процесса отлучения». С приближением окончания анализа анализанд начинает осознавать, что аналитик важен для него и что он может потерять его, но у него появляется интерес к обретению способности к интроспекции, которая компенсирует понимание неизбежности окончания анализа.
Мельтцер (Meltzer, 1966, 1967) также подчеркивал роль мастурбационных фантазий с анальной пенетрацией и развитие массивной проективной идентификации как защит против сепарации.
Анальная мастурбация вовлекает ряд различных либидинальных и агрессивных компонентов, таких, как ревность, зависть и вина, связанная с бессознательными атаками на первичную сцену, каждый из этих компонентов репрезентирует специфические защиты против сепарации. У менее нарушенных анализандов анальная мастурбация может носить тайный характер, и если аналитик использует эту концепцию, он должен искать релевантный материал в фантазиях и снах.
Бик (Bick, 1968) и Мельтцер (Meltzer, 1967, 1975), чьи исследования имели много общего с исследованиями Анзье (Anzieu, 1974), утверждают, что существует разновидность идентификации более архаичной, чем проективная идентификация, которая дает наиболее интенсивные реакции при сепарации: адгезивная идентификация. В проективной идентификации субъект помещает себя «внутрь» объекта, тогда как при адгезивной идентификации субъект цепляется за объект – занимая положение «щека к щеке» (кожа к коже). Это формирует специфический тип личности, характеризующийся поверхностностью, неаутентичностью («псевдозрелостью»).
Согласно позиции Бика, адгезивная идентификация является результатом нарушений на очень ранней стадии развития, во время которой младенец нуждается в переживании интроективной идентификации с «контейнирующей» функцией матери. Неудачи в этой интроекции приводят к тому, что некоторые, в частности, аутичные дети проявляют чрезмерную потребность в зависимости от внешнего объекта, который они используют как замещающий контейнер их собственной самости. Это создает крайнюю нетерпимость к сепарации от внешнего объекта: каждая сепарация вызывает ужас психической дезинтеграции, чувство развала на куски и расстройства мышления.
В «Исследовании аутизма» Мельтцер с соавт. (Meltzer at al., 1975) описывает четыре основных типа объектных отношений, каждый из которых находится в соответствии с соразмерностью психического пространства. Эти авторы постулируют также существование некоего универсального измерения, в котором нет сепарации, а время и пространство растворяются в линейном измерении Эго и объекта. Такую организацию психического мира они считают характерной для аутизма. Если существуют более архаичные формы идентификации, чем проективная, снова возникает вопрос о том, существует ли начальная стадия отсутствия дифференциации между Эго и объектом, как предполагал Фрейд, что опять ставит под сомнение взгляды Кляйн на эту проблему.
Одним из фундаментальных постулатов теории Кляйн является, конечно, то, что объектные отношения существуют с самого начала жизни. В этом плане она расходится с Фрейдом, который полагал, что первоначально не существует дифференциации между Эго и объектами, а существует состояние первичного нарциссизма. Впоследствии пост-кляйнианские аналитики описывали нарциссические состояния отсутствия дифференциации Эго-объекта, либо включая их в концепцию проективной идентификации и зависти (Rosenfeld, 1964а), либо обращаясь к концепции «агглютинированного ядра» (Bleger, 1967). Тем не менее, эти концепции предполагают, что объектные отношения существуют с начала жизни.
Блигер (Bleger, 1967) утверждает, что кляйнианской параноидно-шизоидной позиции предшествует более ранняя стадия Эго-объектной «ядерной агглютинации», сформированной наиболее примитивным инфантильным опытом. Автор считает, что постепенно, по мере развития ребенка, Эго и объект дифференцируются, прогрессируя от симбиотической связи к восприятию объекта как особого и отделенного.
Новые гипотезы Бика и Мельтцера, так же как Резника (Resnic, 1967) и Тастина (Tustin, 1981), касающиеся аутизма, ставят под сомнение основной постулат Кляйн. Клинический материал некоторых аутистичных пациентов Мельтцера, приведенный в «Исследовании аутизма» (Meltzer, 1975), предполагает, что эти дети не смогли достичь стадии адгезивной идентификации, не говоря уже о проективной идентификации (на начальной стадии психического развития). Эти две стадии не были достигнуты потому, что дети «утратили способность или были не способны начать» ^. 240). Только после определенного периода анализа становится возможным соответствующее развитие нарциссической организации, вовлекающее «жестокость с последующими персекуторными страхами». Можно задаться вопросом, не является ли фаза «первичной интеграции объекта и Эго», рассматриваемая Мельтцером (Meltzer, 1967, p. 98), необходимой подготовкой к последующим стадиям развития – адгезивной идентификации и затем проективной идентификации, – непрямым способом нового представления концепции недостаточной дифференциации между Эго и объектом в начале жизни и, в то же время, новым представлением понятия первичного нарциссизма у Фрейда, являвшегося предметом многочисленных споров.