Технические соображения
7. Интерпретации сепарационной тревоги в переносе
«Что придает красоту пустыне, – сказал Маленький Принц, – это нечто скрытое где-то вдали…»
Какой теории следует придерживаться как основы для интерпретации?
В предыдущих главах было рассмотрено место сепарационной тревоги в основных психоаналитических теориях объектных отношений, настоящая глава будет посвящена проблеме интерпретаций сепарационной тревоги, возникающей в отношениях анализанда и аналитика в процессе психоаналитического лечения.
В настоящее время большинство психоаналитиков, несомненно, признают ключевую роль проработки сепарационной тревоги в психоаналитическом процессе. Вместе с тем способ интерпретаций, которого придерживается аналитик, зависит не только от нашего личного тренинга, теоретических предпочтений и клинической практики, но и от нашего собственного опыта переживания сепарационной тревоги – имеется в виду наш собственный жизненный опыт, наш собственный анализ и анализ переноса-контрпереноса с анализандами.
Вместе с тем явная разнородность психоаналитических теорий является проблемой для современных психоаналитиков, особенно для тех, кто оказывается в замешательстве от множества психоаналитических школ и теорий, которые, как грибы после дождя, появились после Фрейда. Это ставит следующий практический вопрос: какую основу, соответствующую идеям Фрейда, может использовать психоаналитик для интерпретаций в своей клинической работе? Как мы видели, Фрейд оставил нам ряд указаний, и многие аналитики внесли свой вклад в психоанализ, хотя зачастую они предлагали свой собственный оригинальный путь. Вопрос множественности психоаналитических течений внутри одной организации – Международной психоаналитической ассоциации (МПА), – основанной Фрейдом в 1908 году, безусловно, сегодня является для нас проблемой.
Не случайно «общие интересы психоанализа» были предметом обсуждения на Римском конгрессе МПА в 1989 году, эта тема возникла в ответ на заданный Валлерштейном в 1987 году в Монреале вопрос: «Один психоанализ или много?» (Wallerstein, 1988, p. 5).
По-моему, несмотря на отличия и даже расхождения, упомянутые нами психоаналитические теории объектных отношений, с их различными подходами к сепарационной тревоге, в своей общей основе содержат концепцию психоанализа Фрейда. Общее основание включает согласие по следующим основным вопросам: роль бессознательного, важность детской сексуальности в происхождении психических конфликтов, признание компульсивного повторения в феномене переноса, признание центральной роли эдипова комплекса в организации психической жизни.
Я бы добавил к этому, что для того, чтобы быть фрейдистским психоаналитиком, недостаточно просто принимать перечисленные теоретические моменты; важно согласие на установление психоаналитического сеттинга, обеспечивающего удовлетворительный аналитический опыт и способствующего интерпретации переноса. Как говорила Ж. Шассгет-Смиржель: «Отличия в сеттинге приводят к потере общего основания» (Chasseguet-Smirgel, 1988, p. 1167). Я вернусь к этому вопросу в следующей главе.
Хотя все упомянутые мной теории объектных отношений являются частью общей основы, охарактеризованной выше, каждая имеет собственную специфичность и когерентность в «классической» психоаналитической практике, и польза от указанной теоретической базы возможна только в том случае, если собственное мышление аналитика согласуется с ней. Принятие всех теорий одновременно было бы эквивалентно непринятию ни одной из них: хотя существуют разные пути достижения одной и той же цели, достичь ее можно, выбрав только один путь и отвергнув другие, помня о том, однако, что такие пути существуют и имеют свою ценность. Это не означает, что другие пути менее валидны; это просто другие пути, и будет ошибочным исключать одну теорию в пользу другой, хотя они не могут применяться одновременно одним и тем же аналитиком.
Например, в зависимости от теоретических предпочтений, в своей клинической практике психоаналитик может не интерпретировать сепарационную тревогу и оставаться молчаливым в определенные моменты процесса или, напротив, может интерпретировать, когда видит подходящий для этого момент. Психоаналитик может принимать во внимание сепарационную тревогу в теории и практике, но воздерживаться от интерпретаций, потому что, следуя своим теоретическим взглядам, может считать, что этот тип тревоги должен быть заново пережит анализандом на инфра-вербальном уровне и ему нужно просто следить за этой регрессией без обязательных интерпретаций.
Этот подход характерен для последователей Винникотта – например, тех, для которых нарциссическая фаза нормального раннего развития – это эквивалент «первичной материнской заботы», и поэтому они отдают предпочтение позиции холдинга, а не интерпретативной позиции. В связи с этим Палацио (Palacio, 1988) правомочно замечает в своем исследовании нарциссизма, что психоаналитики, которые считают нарциссизм нормальной стадией развития, рассматривают нарциссические феномены, возникающие в терапии, как относительно нормальные, и поэтому в своих интерпретациях не делают акцент на конфликтных аспектах нарциссического переноса.
Все это явно отличается от подхода психоаналитиков, рассматривающих нарциссизм в контексте агрессии, деструктивности и зависти. Для них нарциссизм является результатом комплекса инстинктов и защит, которые могут быть проинтерпретированы в деталях в переносных отношениях «здесь и сейчас», в особенности при перерывах в аналитических встречах.
Итак, мой ответ на вопрос, какая теория может лечь в основу интерпретаций, заключается в том, что наиболее важным является достижение аналитиком достаточной степени креативной свободы в выборе собственных моделей – теоретических, технических или клинических – с тем, чтобы его интерпретации отражали преимущественно то, что переживает анализанд. Именно это делает работу аналитика трудным и волнующим искусством, в котором ничто не обретается раз и навсегда.
Ценность интерпретации сепарационной тревоги
Лично я убежден, что при возникновении сепарационной тревоги в аналитическом лечении для меня, как аналитика, важно распознать и интерпретировать ее, чтобы анализанд мог ее проработать. Я мотивирую свою точку зрения следующими доводами.
На мой взгляд, принципиальной целью интерпретаций такого рода тревоги является восстановление вербальной коммуникации между анализандом и аналитиком, которая часто нарушается тревогой по поводу сепарации и утраты объекта. Это происходит в связи с тем, что окончание сессий, выходные и отпуска могут привести к нарушению процесса проработки из-за возникновения реакций тревоги и возврата к регрессивным защитам, которые выражаются в прерывании вербальной коммуникации между анализандом и аналитиком на более или менее длительный период. Фрейд обращал внимание на то, что «даже короткие перерывы омрачают работу», и говорил, что сопротивление, следующее за воскресным отдыхом, подобно «черствому хлебу понедельника» (Freud, 1913с, p. 127).
Гринсон (Greenson, 1967) считает реакции на сепарацию наиболее значительным источником сопротивления, создающего препятствия терапевтическому альянсу и эффективности интерпретаций; по этой причине он рекомендует в первую очередь восстановить «рабочий альянс, чтобы иметь возможность анализировать реакции пациента на сепарацию» (p. 335).
По моему мнению, если не интерпретировать эти реакции, в некоторых случаях они могут сохраняться и длительное время нарушать как коммуникацию анализанда и аналитика, так и процесс проработки. Напротив, если мы интерпретируем эти реакции в переносе, они часто оказываются обратимыми, и тогда коммуникация восстанавливается более или менее быстро и анализанд может возобновить процесс проработки, прерванный тревогой. Мне кажется полезным интерпретировать этот тип тревоги не систематически, но всякий раз, когда аналитик считает это необходимым, и до тех пор, пока анализанд не сможет ее осознать и проработать самостоятельно.
Вторым основанием для интерпретации тревоги, связанной с перерывами в аналитических встречах, является, на мой взгляд, то, что тревога такого рода открывает латентные аспекты переноса и предоставляет информацию о состоянии объектных отношений анализанда, его способах защиты, отщепленных аспектах его личности, возможности переносить психическую боль, тревогу и скорбь. Эти бесчисленные грани переноса, скрытые до сих пор, появляются в эти исключительные моменты под давлением тревоги, которая в результате раскрывает их в полной мере. Реакции на интерпретации бывают окрашены характерными либидинальными и агрессивными тенденциями, специфичными для каждого анализанда, для каждой стадии терапии и каждой ситуации в переносе. Поэтому я считаю проявления сепарационной тревоги особенно благоприятными моментами для интерпретации переноса.
Гринсон (Greenson, 1967) высказал такое же мнение в книге по технике, отмечая, что сессии по пятницам и понедельникам определенно вызывают наиболее демонстративные и важные реакции переносных отношений. Важность реакций на сепарацию свойственна взглядам аналитиков Британской школы: большинство клинических примеров, выбранных ими для иллюстрации, относятся к окончанию сессий или сессиям, проводимым непосредственно до или после выходных или каникул. Это очевидно из многочисленных книг и статей – например, большинство клинических примеров (если не все), выбранных Сигал для иллюстрации работы «Введение в работу Мелани Кляйн» (Segal, 1964), связаны с перерывами в аналитических встречах.
В конечном счете, интерпретация сепарационной тревоги представляется еще более значимой для тех психоаналитиков, которые рассматривают психоаналитический процесс с точки зрения особенностей проработки тревоги сепарации и утраты объекта в переносе. В этом контексте интерпретации сепарационной тревоги полезны не только для восстановления прерванной коммуникации между анализандом и аналитиком и высвечивания определенных аспектов переноса, но и для подчеркивания общего процесса проработки объектных отношений в переносе. Этот процесс начинается с проработки зависимости и эго-объектной недифференцированности (нарциссизм) и продолжается в направлении большей автономии и лучшей дифференциации между Эго и объектами – как внутренними, так и внешними. Поэтому, на мой взгляд, интерпретации сепарационной тревоги лежат в самом сердце психоаналитического процесса, как я утверждал в своем докладе на Конгрессе в Женеве в 1988 году (Quinodoz, 1989a).
Лично на меня оказали большое влияние идеи Мелани Кляйн и ее школы, рассматривающие перенос как совокупную ситуацию, как писала Бетти Джозеф (Joseph, 1985), и концепции психоаналитического процесса, в которых проработка сепарационной тревоги играет центральную роль. Мои интерпретации переноса, в частности, тревоги сепарации и утраты объекта, всегда имеют отношение к этому контексту.
Разные анализанды и разные миры
Прежде чем продолжить, я бы хотел без комментариев описать различные реакции нескольких моих анализандов на одинаковые по продолжительности выходные, чтобы проиллюстрировать многообразие манифестаций этого вида тревоги, с которой нам, психоаналитикам, регулярно приходится сталкиваться. Каждый анализанд будет рассматриваться как отдельный, отличный от другого, мир.
В эти выходные Алекс снова была переполнена болезненным и беспокоящим чувством одиночества:
«Я стараюсь найти аргументы, чтобы жить, но совершенно не могу сделать их убедительными; я не могу жить одна.
В такие моменты мне невыносимо сталкиваться со своими мыслями и чувствами: они убьют меня, поскольку эти мысли, как водоворот, в который я попадаю, как в ловушку. Вокруг меня эмоциональная пустыня. Душа моя страдает, когда я думаю об этом. Я чувствую, что у меня только плохие мысли и чувства. Все это заставляет меня разрушать себя: я говорю себе, что мне больше нечего делать на этой земле и мое существование в целом идет к концу. Это как менструальный цикл: когда приходят месячные, это значит, что не было дано начало новой жизни… раньше была надежда на рождение чего-то, а потом она уходит и остается только кровавая баня. Когда я обращаюсь к этим вопросам, я ничего не могу ждать или просить от вас. Я должна быть довольна тем, чего не получила».
Тон Алисы был совсем другим. Накануне этого перерыва она была очень тихой, хотя и говорила мне о своей ревности. Ей бы хотелось иметь со мной такие же близкие отношения, какие я имею с родственниками и друзьями, но она чувствовала себя «только» анализандом, поскольку я был заинтересован в этом. Потом она вспомнила о подруге, которую видела недавно во сне: она входила ко мне как раз в тот момент, когда Алиса уходила. Представление о том, что ее подруга тоже приходит ко мне после нее, вызвала у Алисы сильную ревность и чувство исключенности, но вместе с тем и чувство, что она может прийти на сессию с таким же позитивным отношением, какое, как она предполагала, было у подруги, и воспользоваться преимуществами близких отношений, которые я ей предложил, принимая ее четыре раза в неделю.
Том был в анализе уже несколько лет, когда, после очередных выходных, он сказал мне, что поссорился, а позже помирился со своей партнершей. Он очень рассердился на нее и потом осознал, что бессознательно сместил злость с меня на нее; он был раздражен этим в себе, но ему удалось все уладить в отношениях со своей подругой.
Эстер только что начала свой анализ, и перспектива перерыва оказала на нее сильное действие, вызвав на несколько дней ощущение усталости:
«Я все больше и больше устаю, но не знаю, почему: уже несколько раз такое происходило со мной. Неожиданно я чувствую себя совершенно обессиленной». Сознательно, однако, она не связывала это с неизбежной сепарацией. «Надеюсь, что на следующей неделе дела пойдут лучше. Я сыта по горло всем этим. Пока что мне необходимо это отвратительное настроение, но потом мне нужно выпустить пар, однако даже этого я не могу сделать». На сессии перед перерывом она оставалась взбешенной, только в самый разгар бури возникло воспоминание. Эстер сказала мне, что она с детства любила подобные ситуации: когда что-то было не так, вне зависимости от того, что это было, она начинала вопить до тех пор, пока не получала то, что хотела. Ребенком она плакала ночью, пока родители не брали ее в свою кровать. «Сегодня я сердита на вас, потому что не получаю от вас пользы; это обоснованно, не так ли?» – сказала она мне на прощанье.
Я мог бы продолжать описывать различное отношение моих анализандов к остановкам на аналитическом пути, однако остановлюсь на этом. Мы можем отметить, насколько сильно различаются реакции людей, имеющих каждый свой внутренний мир, отличный от другого. Это показывает, как важно принимать во внимание индивидуальность каждой личности и интерпретировать в соответствии со спецификой переноса, который рассматривается как общая ситуация.
Перенос как общая ситуация
Вклад Мелани Кляйн существенно улучшил наше понимание природы переноса и процесса переноса. Когда Фрейд впервые открыл перенос, он рассматривался как препятствие, став позднее важнейшим психоаналитическим инструментом, который долгое время использовался только при прямых эксплицитных упоминаниях об аналитике. В дальнейшем пришло понимание того, что все, о чем говорит анализанд – не только ассоциации и сновидения, касающиеся аналитика, но все, что он описывает (к примеру, материал из его повседневной жизни или что-то, касающееся его окружения), – дает доступ к бессознательным тревогам, вызываемым ситуацией переноса. В этом смысле Кляйн описывала перенос как общую ситуацию: «Мой опыт показывает, что при разгадывании деталей переноса важно мыслить на основе общих ситуаций, перенесенных из прошлого в настоящее, так же как эмоций, защит и объектных отношений» (Klein, 1952, p. 437). Осмысление открытия Кляйн относительно ранних объектных отношений и психического функционирования показывает, что перенос возникает не только как смещение настоящих объектов прошлого на аналитика, но и как постоянный обмен, основанный на игре проекций и интроекций внутренних объектов с личностью аналитика. Все это делает перенос непрерывным потоком текущего двунаправленного опыта, который часто проявляется инфра-вербально, и нам удается уловить его через контрперенос – чувства, вызываемые в психоаналитике переносом.
Мы часто можем видеть в психоаналитическом процессе, насколько значительно окончание сессии, выходные или отпуск могут нарушить коммуникацию между анализандом и аналитиком; эти передвижения и изменения являются важнейшими аспектами переноса. Поэтому, если перенос и интерпретации рассматривать как связь в постоянном состоянии смещения и развития, наши интерпретации должны быть их живыми отражениями. С этой целью «ни одна интерпретация не должна рассматриваться как чистая интерпретация»; наши интерпретации должны быть поняты в глубине и «резонировать» внутрь анализанда, говорит Джозеф (Joseph, 1985, p. 447). Таким образом, аналитик должен строить свои интерпретации с учетом побуждений анализанда в данный момент, его слов и фантазий и всей его ситуации в целом, а также его нынешнего уровня.
В условиях этих колебаний как аналитику, так и анализанду трудно поддерживать коммуникационные каналы в открытом состоянии. Их работа зависит от способности анализанда к общению и его стиля, который значительно различается у разных людей, а также зависит от того специфического момента аналитического процесса, в котором находится анализанд, и, конечно, от стадии текущей сессии.
Когда анализанд приближается к депрессивной позиции, он в лучшем контакте с собой и другими, и способен вербально выражать то, что он чувствует по отношению к аналитику, которого воспринимает как целостную личность.
Следующий пример касается женщины, которая переживала интенсивную тревогу во время перерывов на выходные. В свою очередь, эта тревога являлась реактивацией очень раннего опыта сепарации, тем не менее, пациентка проявила способность выразить в словах свои наиболее сильные чувства в переносе, принимая мои интерпретации и прорабатывая их:
«Каждый раз меня особенно ранит ваше отсутствие во время выходных или во время отпуска: я боюсь быть чересчур демонстративной в проявлении моей привязанности или злости… когда я нахожусь рядом с каким-нибудь человеком и смотрю на него, мне кажется, что он вот-вот исчезнет. Тогда я отступаю внутрь себя и больше никак не проявляю себя и отказываюсь создавать связи. Я говорю себе, что нет ничего окончательного, и готовлюсь к разрыву… если этого не происходит, я разрываю сама. Когда я была маленькая, мама уходила на какое-то время, а когда она возвращалась, я не узнавала ее. С тех пор мать оставалась мне чужой, и я говорила себе, что это я заставила ее уйти и что это целиком моя вина. Каждый раз я переживаю одно и то же, когда вы покидаете меня».
В этих случаях трансферентные переживания тревоги и психологической боли передавались аналитику словесно, а интерпретации принимались и способствовали усилению инсайта.
Напротив, когда сепарационная тревога менее выносима, анализанд ищет прибежища в примитивных защитах, таких, как отрицание, расщепление, проективная идентификация, что часто приводит к прерыванию вербальной коммуникации с аналитиком и проявлению наиболее регрессивных типов общения. Эти анализанды бессознательно стремятся воздействовать на аналитика вместо того, чтобы общаться с ним вербально. В таких случаях, если мы представляем себе перенос как общую ситуацию, мы можем идентифицировать латентные и рассеянные элементы, которые, по-видимому, удаляются из вербального содержания переноса, и наши интерпретации собирают их воедино.
Приведу пример анализанда, который почти всегда испытывал значительные трудности в переживании и словесном выражении своих эмоций, в частности, в том, чтобы видеть какую бы то ни было связь между ним самим и его отношением ко мне. На сессии, последовавшей за коротким отпуском, этот анализанд погрузился в глубокое молчание, оставаясь неподвижным и замороженным, неспособным самостоятельно выйти из молчания. В конце концов, несколько дней спустя, он почти неслышно произнес единственное предложение, укрывая себя пледом: «Здесь холодно». Для меня это прозвучало настолько конкретно и реалистично, что я подумал, что, может быть, я не заметил, как отключилось отопление, и в первый момент даже хотел проверить термометр, чтобы узнать, не понизилась ли температура. Собираясь это сделать, я понял, что это была контрпереносная реакция и я чуть было не отреагировал действием в ответ на действие, содержавшееся в словах моего анализанда, который фактически косвенно обвинял меня в том, что я оставил его в холоде во время моего отпуска.
Таким способом он сообщал мне (в большей мере действиями, чем словами), что он чувствовал себя брошенным и одиноким, оставленным мной в состоянии, в котором он был не способен связать физическое ощущение холода с ощущением сепарации. Мое присутствие или отсутствие не воспринималось анализандом в контексте отношений со мной, как целостной личностью, но переживалось как частичное ощущение «холода» или «тепла». На этой стадии анализа только интерпретации, выражавшие лишь его фрагментарное и частичное восприятие разлуки со мной, были способны восстановить для него жизнь и согреть наши отношения, для того чтобы восстановить вербальную и символическую коммуникацию между нами.
Моменты, особенно благоприятные для интерпретаций переноса
Приступ тревоги, связанной с перерывами в аналитических встречах, является для меня наиболее благоприятным моментом для интерпретации – в данный момент и в дальнейшем – ключевых аспектов переноса, которые проявляются в таких случаях в особенно демонстративной форме. Повторные сепарации в анализе способствуют проявлению широкого круга аффектов, тревог, защит и сопротивлений, которые вызываются переживанием сепарации и потери объекта. Позволительно задаться вопросом, почему эти моменты так богаты психическими феноменами.
Ответы на эти вопросы можно найти и у Фрейда, и у Кляйн. Как известно, согласно второй теории тревоги Фрейда (Freud, 1926d), страх сепарации и потери объекта создает основной источник приступов тревоги, и любые переживания либидинозного уровня и перерывы в терапевтических встречах могут равным образом вызывать такие страхи. Мелани Кляйн не считала, что сепарация играет специфическую роль в возникновении тревоги, но она распространила ее происхождение на все внутренние и внешние источники. Находится ли Эго под угрозой чрезмерной стимуляции, с которой оно не может справиться, как думает Фрейд, или ему угрожает аннигиляция, как прямое следствие инстинкта смерти, как полагает Кляйн (ее концепция не сильно отличается от концепции Фрейда), оно защищает себя посредством тревоги и возведения защит против внешней и внутренней опасности. Это объясняет, почему повторяющиеся переживания сепарации и утраты объекта во время перерывов в аналитических встречах является таким богатым источником феноменов переноса.
Таким образом, подчеркивая значение реакций на перерывы, я не утверждаю, что они представляют перенос в целом, но они, в частности, вызывают особенно сильные трансферентные переживания у анализанда, которые в результате могут быть непосредственно ассоциированы с переносом.
Для того, чтобы интерпретировать эти феномены переноса, необходимо распознать, что чувствует анализанд в настоящий момент, принимая во внимание ряд фактов, в частности, специфические моменты в лечении, а также на сессии, его настроение и состояние отношений с аналитиком. Анализанд по-разному реагирует в зависимости от того, печален он или весел, рассержен или взволнован. Следует принимать во внимание топографические, динамические и экономические аспекты переживания сепарации. Каждый раз мы должны спрашивать себя, близка или далека от сознания переживаемая тревога, и если далека – то подавлена ли она или отрицается (топографическая точка зрения). Каково количество вовлеченной тревоги (экономическая точка зрения)? Каков инстинктивный уровень и характер преобладающего конфликта «здесь и сейчас»? Переживается ли тревога на оральном, уретральном или анальном уровне, на фаллическом или генитальном (динамическая точка зрения)? В соответствии со степенью безотлагательности, которую диктует тревога, психоаналитик может указать в текущий момент на связь между переносом и появлением отдельных видов аффекта, либидинальных или агрессивных импульсов, специфических защит, представленных в ассоциациях, снах, случаях отыгрывания вовне или специфических психических или соматических симптомах, появляющихся в этот момент. Аналитик также может обратить внимание на то, что продуцирует анализанд, чтобы избежать психической боли или тревоги, сопротивления и враждебных реакций, которые, как мы увидим позже, могут принимать крайние формы, вплоть до негативных терапевтических реакций. Заметьте, что бесчисленные бессознательные уловки, демонстрируемые нами и используемые анализандом для того, чтобы оставаться вместе с объектом и избежать переживания сепарации, являются не просто выражением регрессии, но и оригинальными выдумками Эго, которые именно так и должны быть интерпретированы (Ellonen‑Jequier, 1986).
Для нас так же важно установить связи между переносом и прошлым анализанда, чтобы дать ему ощутить непрерывность и позволить отвязаться от компульсивного повторения, которое отягощает настоящее грузом прошлого. Когда и как мы обычно интерпретируем отношения между прошлым и настоящим, чтобы реконструировать их? Это другая деликатная задача, к которой мы должны вернуться в связи с инфантильной психической травмой, поскольку если аналитик нарушает непрерывность сессии, связывая настоящее и прошлое, он обязан предложить объяснение лишь для того, чтобы пробудить осознание. Иногда лучше подождать, когда анализанд будет в контакте с самим собой и с ситуацией, прежде чем создавать такие связи в интерпретациях.
К рассмотренным выше базовым требованиям к интерпретациям, предназначенным для реалистичного отражения переноса – учету топографических, экономических и динамических факторов и факторов, касающихся взаимоотношений прошлого и настоящего, – добавим еще одно: мы сможем давать более точные интерпретации, если будем принимать во внимание основные психоаналитические теории объектных отношений, подчеркивающие значение тревоги сепарации и потери объекта в психическом развитии.
Как мы видели в предыдущих главах, психоаналитические исследования последних десятилетий придают особое значение превратностям тревоги сепарации и потери объекта в нормальном психическом развитии и в психопатологии, и эти работы находят клинические отражения в анализе переноса. Современный аналитик – безотносительно к тому, отдает ли он предпочтение концепции сепарации-индивидуации, проективной идентификации или какой-либо другой базисной психоаналитической модели, которые упоминались выше, – имеет все основания определять значимость тревоги сепарации и потери объекта в психоаналитическом процессе и интерпретировать ее в переносе, чтобы анализанд мог ее проработать.
Роль проективной идентификации
Если принимать во внимание открытие Мелани Кляйн ранних объектных отношений и психического функционирования, а также последующих результатов развития концепции проективной идентификации, феномен сепарации и потери объекта может быть представлен и проинтерпретирован как проявляющийся в непрестанном обмене проекциями и интроекциями в переносе. Обмен между анализандом и психоаналитиком является, на самом деле, живым переплетением в процессе постоянного движения и трансформации и включает контрперенос (то есть чувства, вызываемые в аналитике), который является важнейшим инструментом в психоаналитической работе.
Фрейд первым описал реакции Эго на потерю объекта (идентификация с утраченным объектом, расщепление Эго и отрицание реальности; Freud, 1917e [1915], 1927e) и затем сепарацию (продукции тревоги и защит, Freud, 1926d). Последующий вклад Кляйн, основанный на проработке ее собственных тяжелых утрат и изучении маниакально-депрессивных состояний, пролил свет на природу тревоги и интрапсихических конфликтов, содержащихся в переживаниях при сепарации, утрате объекта, нормальной и осложненной скорби и печали, связанной с развитием, и сделал возможным применение ее взглядов на анализ переноса в психоаналитическом процессе.
Некоторые из идей Кляйн имели решающее значение, например, концепция объектных отношений. Отправной точкой последней была концепция отношений к свойствам объекта в «Печали и меланхолии» (Freud, 1917е [1915]). Важнейшими являются ее концепция расщепления Эго и проективной идентификации в параноидно-шизоидной позиции, идеи отщепления аффектов и разрешения амбивалентности во время интеграции любви и ненависти в депрессивной позиции и исследование роли зависти в психической жизни.
На основе приведенных заключений мы можем понять, к примеру, не только то, как происходит расщепление Эго во имя отрицания реальности утраты, как это показал Фрейд, но и то, как переживание утраты может быть отщеплено и спроецировано и/или интроецировано в рамки продолжающегося обмена в переносе-контрпереносе.
В этих случаях отщепленные части Эго могут быть депонированы во внешние объекты (отыгрывание вовне) или в части тела субъекта, принимаемые за объекты, что может вызывать соматические заболевания или приводить к несчастным случаям (Quino-doz, 1984). Отщепленные части могут быть спроецированы на аналитика, который воспринимает их в контрпереносе, иногда настолько интенсивном, что он поддается этим проекциям (проективная контридентификация; Grmberg, 1964). Концепция анализа как общей ситуации впоследствии даст возможность идентифицировать эти рассеянные части, так что они могут быть стянуты воедино в наших интерпретациях в целях лучшей интеграции Эго и объектных отношений.
Когда тревога чрезмерна и в недостаточной мере контейнируется анализандом, она может быть столь массивно спроецирована, что анализанд более не переживает сепарацию: тогда вербальная коммуникация временно прерывается непомерным применением проективной идентификации. Впоследствии следует «вернуть анализанда назад в сессию» (Resnik, 1967), чтобы восстановить вербальную коммуникацию, и только затем интерпретировать сепарацию. Приведу пример.
Клинический пример: восстановление «красной нити», оборванной сепарационной тревогой
Сейчас я хочу представить клинический пример, чтобы показать, как творческий процесс проработки был внезапно бессознательно разрушен сепарацией и как я смог проинтерпретировать это анализанду таким образом, что вербальная коммуникация была восстановлена и мы смогли связать «красную нить», которая временно была оборвана.
Анализанд обычно осознавал свои беспокойства и мог прямо и тонко воспринимать свои переносные чувства. Тем не менее, в начале одной недели, предшествовавшей заранее организованному перерыву в связи с моим отпуском, он неожиданно пережил такую интенсивную тревогу, что вскоре после начала сессии ему захотелось немедленно уйти. Он совершенно утратил понимание смысла аналитической работы, сказав, что чувствует себя сбитым с толку, растерянным и разваленным на куски, неспособным сосредоточиться, но не знает, почему. Однако он начал снова ассоциировать во время сессии, упоминая разных людей, которых он встречал и с которыми разговаривал как раз перед уходом: там был «один, который цепляется за жизнь, даже думая о суициде», другой, «у которого был такой отвратительный запах, что его надо было бы вышвырнуть вон», третий, «который просто не может держать себя и распадается на куски», и, наконец, тот, который «чувствовал себя, как потерявший свою форму, бесхребетный». В соответствии с контекстом сессии и ассоциациями анализанда я думал, что он, возможно, реагировал на предстоящий перерыв в связи с отпуском и что это нагруженное тревогой переживание переноса вызывает регрессию, которая взяла верх над более интегрированным развивающимся процессом проработки. Поскольку тревога, связанная с перерывом, становилась все сильнее, мой анализанд обратился к механизму проективной идентификации: в результате он стал безучастным на сессии, неспособным выражать то, что он переживает в отношениях со мной, и это лишало его чувства собственной идентичности. Эти переживания в переносе были расщеплены на множество частей, рассеяны вне сессии и спроецированы на людей, которых он встретил, чьи слова, упомянутые в ассоциациях, являлись выражениями фрагментов трансферентных отношений, существовавших между анализандом и мной. Как мог я вернуть моего анализанда обратно в сессию – так, чтобы он вновь смог обрести переживания переноса, то есть свое Эго?
В этом случае одной интерпретации было достаточно, чтобы вернуть анализанда к текущей ситуации в переносе: я указал ему на то, что после такого активного «присутствия» на сессии, которое он демонстрировал в последние дни, мне показалось, что он вдруг стал «отсутствующим» и что он, таким образом, покинул самого себя. Однако я чувствовал, что на самом деле слышу, как он обсуждает со мной слова окружающих его людей; но какая веская причина заставила его уйти в себя и не говорить мне о том, что с ним происходит? Он сделал над собой усилие и сказал, что когда он шел сегодня утром на сессию, он подумал, что никого не застанет, и это напомнило ему на мгновение о моем предстоящем отпуске, о чем он вскоре забыл. Затем он сказал, что сейчас чувствует себя очень одиноко и что его совершенно не устраивает мое отсутствие в это время. Суицидальные мысли приходили ему в голову, так же как и мысли, относящиеся ко мне, которые были столь агрессивны, что я бы, в конечном счете, вышвырнул его прочь, как мерзкого типа, узнав о них. Он добавил, что если бы смог сказать мне это, возможно, он восстановил бы свою форму. В нескольких словах, тщательно проработав трансферентные переживания, связанные с моим предстоящим отсутствием, он восстановил нить аналитической работы в той точке, в которой она была прервана в конце предыдущей сессии.
Сразу после этой первой интерпретации, которая акцентировала механизм расщепления и проекции на внешние объекты содержания трансференетных отношений, у меня возникло чувство, что мой анализанд вернулся и действительно присутствует в процессе своих переживаний, связанных со мной. Вторая интерпретация содержания тревоги стала излишней, так как мой анализанд сам осознал связь между тревогой по поводу моего предстоящего отсутствия и механизмом проективной идентификации. Безотлагательной в данном случае была необходимость интерпретации механизма защиты для того, чтобы дать обратный ход проективной идентификации, предшествующей любой интерпретации содержания тревоги. Когда пациент вернулся на свою прежнюю позицию в сессии и стал способен проработать содержание, которое вызывало наиболее интенсивную тревогу, он смог вернуться на более высокий уровень интеграции, достигнутый до разрыва, и восстановил нить проработки и коммуникации.
Этот пример так же иллюстрирует, что если сепарационная тревога не является избыточной, она может быть контейнирована и проработана анализандом. Однако, если тревога чересчур интенсивна, могут применяться различные защитные механизмы, помогающие избежать психической боли. Использование механизма проективной идентификации этим анализандом убедительно иллюстрирует, что утрата Эго часто связана с утратой объекта. Поэтому жизненно важно, чтобы интерпретация в первую очередь была направлена на помощь анализанду в восстановлении Эго и его утраченных аспектов для того, чтобы реставрировать чувство идентичности (Grinberg, 1964) и вновь овладеть своими реальными чувствами, относящимися к сепарации; это условие, необходимое для воссоединения временно нарушенной красной нити процесса проработки.
Глубокое знание психологических механизмов не только полезно для развития способности к интерпретации на соответствующем уровне в нужное время, но так же очень важно для того, чтобы определить, когда интерпретация не эффективна, и применить ее тогда, когда она может достичь цели. В приведенном примере, благодаря интерпретации, удалось повернуть вспять проективную идентификацию, но так бывает не всегда.
В тех случаях, особенно в начале анализа, когда проективная идентификация используется как средство защиты от массивной сепарационной тревоги (Meltzer, 1967), тревога потери себя может быть так тесно и почти на бредовом уровне связана с объектом (или объектами), что никакая интерпретация не может быть эффективной до тех пор, пока механизм проективной идентификации не инвертирован. В результате, согласно Этчегоен (Etchegoyen, 1986), неопытный новичок в анализе может поддаться искушению интерпретировать на слишком оптимистичном уровне. Если вы скажете анализанду, который интенсивно использует проективную идентификацию, что ему не хватает аналитика во время выходных, вряд ли он сможет понять вас, так как этот тип интерпретации предполагает, что анализанд может отличить субъект от объекта. Как может анализанд, который специально предпринимает какие-то действия, чтобы убедиться, что он не ощущает отсутствия аналитика, на самом деле испытывать потребность в аналитике?
Все, что я описал выше, происходит на разных уровнях и ступенях развития как длительного курса анализа, так и микрокосмоса сессии. Обратимся теперь к последнему.
Микрокосмос сессии
Многие современные аналитики, особенно последователи Кляйн, делают ударение на детальном рассмотрении колебаний переноса на протяжении сессии для того, чтобы следовать аффективным движениям анализанда и поддерживать насколько возможно близкий контакт с его психическим функционированием. Для этого недостаточно наших правильных интерпретаций и согласованности с ассоциациями анализанда; особенно важно для нас закрывать глаза на то, что анализанд постоянно бессознательно использует нас. Анализируя текущие реакции «здесь и сейчас», во время сессии, и принимая во внимание ответ анализанда на интерпретации, мы можем получить лучший доступ к ранним аффектам и объектным отношениям.
С этой точки зрения мне представляется особенно важным распознавать и интерпретировать во время сессии все защиты, направленные против дифференциации, так что они могут быть проработаны и анализанд может противостоять сепарации. В постоянных колебаниях переноса и контрпереноса мы можем показать анализанду, как он использует нас, прибегая, в частности, к проективной идентификации, например, чтобы избежать восприятия дифференциации Эго и объекта и отрицать сепарацию. В те моменты, когда анализанду удается это сделать, мы можем обратить внимание на изменение его способа общения с нами, к примеру, когда улучшение коммуникации вызывает болезненные чувства одиночества, но вместе с тем приводит к новому открытию чувства идентичности и более дифференцированных отношений. Если детальная проработка дифференциации не проведена в рамках сессии здесь и сейчас, можно ожидать, что сепарация будет трудной или даже катастрофичной.
Эскелиненде Фолч (Eskelinende Folch,1983) показал, как трудоемкая аналитическая работа во время сессий увенчалась успешным изменением основных бессознательных тенденций пациентки, склонной отщеплять чувства утраты и одиночества и проецировать их на аналитика, вовлекая его в тайный сговор. Детальный анализ этого феномена во время сессии способствовал росту толерантности к сепарации и возобновлению коммуникации между двумя людьми, теперь воспринимаемыми как отдельные личности, на уровне «я» и «ты». Местоимение «мы», сначала применявшееся в анализе этой пациенткой с целью отрицания отдельности от аналитика, в конечном счете превратилось в «мы», выражающее идею сотрудничества.
Некоторые аналитики подчеркивают важность распознавания эффектов начала или окончания сессии в самом содержании сессии, а так же в переносе и контрпереносе (Wender et al., 1966). Согласно этим авторам, каждая сессия имеет стадию «предначала» и «постфинальную» стадию. На первой, «предначальной» стадии, анализанд выражает бессознательные фантазии, которые будут доминировать на сессии, в постфинальной стадии проявляются другие фантазии, остававшиеся латентными на протяжении сессии, но появившиеся после того, как аналитик сказал, что время истекло. Этчегоен (Etchegoyen, 1986) считает более полезным и эффективным для аналитика больше концентрировать внимание на моментах контакта и сепарации в начале и в конце аналитического часа, чем на реакциях на выходные или на отпуск, поскольку последний слишком эмоционально заряжен для анализанда, чтобы он мог полностью его принять и проработать с помощью релевантныъх интерпретаций.
Длительный период: концепция аналитического процесса
В добавление к тому, что происходит непосредственно в сессии, в наших интерпретациях мы должны принимать во внимание эволюцию тревоги сепарации и утраты объекта в длительной перспективе, на протяжении психоаналитического процесса в целом. Как мы видели, с этой позиции психоаналитический процесс как целое может рассматриваться на основе трансформаций и проработки этого типа тревоги. Теперь я должен представить некоторые другие гипотезы, которые я считаю полезными для понимания предполагаемого развития тревоги сепарации и утраты объекта в переносе, с целью их распознавания и интерпретации.
Этчегоен (Etchegoyen, 1986) обращает внимание аналитика на необходимость понимания того, насколько он сам заключен в оковы трансферентной зависимости: по его мнению, сепарация анализанда также вызывает у аналитика тревогу (если он не отрицает или не смещает ее); нам необходимо принимать во внимание, насколько сессия, пропущенная анализандом, может, в зависимости от обстоятельств, нарушать наш рабочий день. В этой работе по технике Этчегоен приводит концепцию Мельтцера о психоаналитическом процессе в широком контексте, а также идеи Мельтцера и Бика относительно адгезивной идентификации и соразмерности. По мнению Этчегоена, проработка этого типа тревоги оказывает основное влияние на психоаналитический процесс, поскольку это важнейший компонент надлежащего функционирования переноса, который должен интерпретироваться соответствующим образом. По его мнению, аналитик имеет двойную задачу – контейнировать и интерпретировать сепарационную тревогу, которая проявляется от сессии к сессии, от недели к неделе, во время отпусков и при приближении окончания анализа. Контейнирующая функция аналитика, которую он считает решающей, ощущается через действия удерживания (холдинга) аналитика, в значении Винникотта, и в то же время – на уровне контейнер-контейнирующих отношений Биона. Этчегоен также обращает внимание на то, что этот тип тревоги вызывает мощные сопротивления и контрсопротивления на всем протяжении лечения и что анализанд стремится минимизировать или не признавать сепарационную тревогу и превращать в банальность или отвергать интерпретации этих аспектов переноса.
В исследовании сепарации и утраты объекта у детей Манзано (Manzano, 1989) выдвинул гипотезу, полезную для интерпретации феномена переноса в анализе детей и взрослых: он постулировал существование «двойного переноса», отражающего отрицание и расщепление Эго, являющимися специфическими защитами при утрате объекта в отношениях с аналитиком. Он считает, что отрицание и расщепление проявляются в смешивании разных пропорций раннего «нарциссического» переноса – включающего развитие нарциссических защит, выражающих превратности сепарации и утраты объекта, – и так называемого «невротического» переноса. Манзано также подчеркивает существенную роль маниакальной защиты в этом типе переноса. Он считает, что аналитические отношения немедленно вызывают у детей отношения с аналитиком как с идеализированным объектом, чье присутствие генерирует первую сепарационную тревогу: поэтому первая защита будет заключаться в интроекции идеализированного объекта и идентификации с ним (проективная идентификация с внутренним объектом), таким образом формируется маниакальная защитная система. Эта ранняя маниакальная защита – более ранняя, чем в концепции Кляйн, – специфически «кристаллизует» утрату идеализированного объекта, создавая, по преимуществу, «антигоревание». Постепенное разоружение «крепости маниакальной защиты» в ходе аналитического процесса позволяет укрепиться тенденциям Эго к интеграции и способствует смягчению расщепления и «возвращению отрицаемого»; это приводит в действие процессы горевания, оплакивания и проработки, в соответствии с которыми происходит интеграция двух аспектов переноса.
Мне бы не хотелось обращать внимание на один момент, который кажется существенным и должен присутствовать в наших интерпретациях на всем протяжении аналитического процесса. Я уверен, что при интерпретации сепарационной тревоги нельзя застревать на диадическом уровне отношений, в которые вовлечены лишь два субъекта и третий исключен, – в отличие от триангулярных или эдипальных отношений, в которые включен третий субъект. Это противопоставление диадического и триангулярного уровней эксплицитно постулировано Винникоттом и особенно Балинтом, и возникает впечатление, что преимущественно нарциссический перенос подразумевает в основном отношения двух субъектов и должен интерпретироваться в этом контексте, а аналитик, как третья сторона, привлекается только при достижении эдипального уровня. На мой взгляд, для аналитика очень важна интерпретация сепарационной тревоги, чтобы всегда закреплять положение, в которое он включен как третья сторона. Это позволит ему, к примеру, интерпретировать неудачу в признании третьей стороны как результат активного и агрессивного отрицания, а не просто незнания. Конечно, триангулярные отношения не предполагают интерпретацию исключительно в терминах генитального или эдипального уровня: существуют различные уровни триадных отношений, которые изменяются в соответствии с либидинальным уровнем, и многие аналитики в настоящее время подчеркивают важность ранней триангуляции.
В этой главе я не уделял внимание перечню многообразных реакций анализанда на тревогу сепарации и утраты объекта, или перечислению бесконечного множества возможных путей их интерпретации. Основной целью было предложить ряд ориентиров для обнаружения этого типа тревоги и ведения психоаналитического процесса, признавая, что каждый анализанд в действительности является вселенной. Поэтому сами по себе теории не дают объяснения тому, что сам анализанд переживает от одной сессии к другой, от года к году, и для нас важно обращать внимание на его чувства в переносе, а также на наши собственные чувства – наш контрперенос, – если наши интерпретации не являются обобщениями, но живым отражением неповторимой личности анализанда.
Многие из упомянутых мной ориентиров имеют место в каждом психоаналитическом лечении и обеспечивают нам понимание динамики переноса, развивающегося от преимущественно нарциссического состояния зависимости к большей автономии и более дифференцированному восприятию Эго и объекта, давая возможность проработки эдипальной ситуации и преодоления окончательной сепарации от аналитика. Я сформулировал эти различные ориентиры на основе моих собственных отношений, понимая, что другие аналитики, в свою очередь, могут концептуализировать их в иной терминологии. Я надеюсь, что мне все же удалось показать, что проработка этого типа тревоги полностью относится к анализируемой сфере, поскольку включенные в нее фантазии объектных отношений относятся не только к отношениям между Эго и внешней реальностью, но и к отношениям между внешней реальностью и психической реальностью, которые составляют неразрывное единство.
Утрата реального объекта и проработка скорби в переносе
Я должен завершить эту главу обсуждением вопроса о том, какое значение имеет психоаналитический процесс в проработке скорби – особенно у лиц, страдающих от сознательных и бессознательных последствий реальной утраты любимых. Последствия смерти любимых для психической жизни часто побуждают людей обращаться к аналитику и являются показанием для лечения. Многие аналитики изучали процесс психоанализа людей, которые перенесли реальную утрату такого рода до прихода в анализ или во время анализа.
Коротко резюмируя, любая утрата реального объекта приводит к инициации проработки горя, которая может быть нормальной или патологической, в зависимости от индивида. Как говорилось ранее, Фрейд считал, что нормальная проработка скорби должна иметь отношение к реальности утраты и совершаться «под влиянием тестирования реальности; последняя функция категорически требует от человека, понесшего утрату, чтобы он отделился от объекта после того, как он больше не существует» (Freud, 1926d: 172). В случае патологической скорби Фрейд описывает ее патологические последствия, выражающиеся в меланхолии (или депрессии, как мы бы теперь сказали): интроекция утраченного объекта, идентификация с ним на амбивалентной основе (Freud, 1917е [1915]), расщепление Эго с отрицанием реальности утраты с помощью механизма, сходного с тем, который действует при фетишизме (Freud, 1927). Многие психоаналитические работы с тех пор были посвящены последствиям реальной утраты, которые могут сопровождаться депрессивным или маниакальным состоянием. Это могут быть превышающая норму печаль или отрицание печали, вина и амбивалентность (сознательная идеализация утраченного человека и бессознательная ненависть к нему, обращенная против Эго в форме самонаказания), отрицание смерти и идентификация с утраченным объектом. Исчерпывающий критический обзор психоаналитической литературы в отношении взрослых можно найти в работе Хейнал «Депрессия и креативность» (Haynal, 1985) и – в отношении детей – в работе Манзано «Сепарация и утрата объекта у детей, введение» (Manzano, 1989). Как многие другие авторы, Манзано считает, что нормальный процесс горевания не происходит в детстве и раннем подростковом периоде, вследствие защитного отрицания смерти и поддержания привязанности. Во время подросткового периода проблемы брошенности переживаются очень остро, важную роль в суицидальных попытках у подростков играет трудность переживания утраты как во внешнем, так и во внутреннем мире (Ladame, 1987).
В аналитической ситуации отношения с внутренними и внешними объектами воспроизводятся в переносе и переживаются заново в постоянном обмене проекциями и интроекциями между анализандом и аналитиком. Кроме того, реальная сепарация, постоянно перемежающая аналитические встречи, повторно реактивирует фантазии утраты объекта и процесс горевания, который может быть проинтерпретирован во всех его аспектах и постепенно проработан. Таким образом, скорбь в отношении реальных утрат, перенесенных анализандом, может переживаться параллельно в переносе с аналитиком и затем прийти к разрешению, как мы увидим далее, при завершении анализа.
Как было показано Мелани Кляйн, реакции скорби на утрату реального человека аналогичны реакциям на ранние утраты, которые переносит младенец и затем ребенок в ходе своего развития. Различные стадии раннего развития могут представлять последовательность повторных утрат и разлук, которые реактивируют депрессивную позицию. В состоянии тревоги младенец или ребенок чувствует, что он не только потерял мать во внешнем мире, но и его внутренний объект был разрушен. В этой связи Кляйн считает, что депрессивные тревоги составляют часть нормального развития, что они являются неизбежным следствием процесса интеграции и вновь пробуждаются при всех последующих ситуациях утраты. В случае реальной утраты, например, психическая боль и тревога приводят к регрессии и использованию примитивных защитных механизмов; в этом смысле для совладания с реальным горем используются те же защиты, что и при противостоянии горестям, сопутствующим развитию.
Это означает, что существуют различия между кляйнианскими и классическими концепциями, как показывает Сигал: в классических концепциях Фрейда и Абрахама меланхолия включает амбивалентные отношения к внутреннему объекту и регрессию к оральной стадии, хотя нормальный процесс горевания имеет отношение только к утрате внешнего объекта. В концепции Кляйн амбивалентность в отношении внутреннего объекта в соединении с депрессивной тревогой составляет нормальную стадию развития и реактивируется в нормальном процессе горевания.
Классические последователи Фрейда часто отстаивают мнение о том, что когда пациент в действительности переживает скорбь, это обычно непродуктивный период в его анализе; кляйнианские аналитики, напротив, считают, что анализ ситуации горевания и определение ее ранних корней часто значительно помогает пациенту в проработке горя и выходе из этого состояния обогащенным новым опытом (Segal, 1967, p. 179).