будь осязаемым в руках.
Вернувшись в ванную, я прислонил ружье к двери, закатал рукава рубашки и склонился над Барбарой Херрерой. Пришло время распрощаться с ненужной сентиментальностью, развившейся во мне в послевоенные годы. Я хотел точно знать, что послужило причиной смерти. При беглом взгляде не было заметно признаков насилия. Я не сразу разглядел вздутие в левой части ее черепа и пулевое отверстие в спине. Длинные волосы и белое платье были вымазаны в крови. Не требовалось большого ума, чтобы догадаться, как все произошло.
Ее застигли врасплох, удар по голове явился для нее полной неожиданностью. Затем ее перетащили в ванную и застрелили из малокалиберного пистолета. В нашем доме толстые стены, они легко поглотили негромкий звук выстрела.
Я заподозрил, что убийца воспользовался моим пистолетом. И действительно, под унитазом валялась стреляная гильза двадцать второго калибра. Я подумал, что так и должно было произойти. Тина увлекалась европейскими миниатюрными пистолетами, калибр которых измерялся в миллиметрах, а Фрэнк Лорис не произвел на меня впечатления искусного стрелка. Если он и носил при себе оружие, то явно что-нибудь бронебойное, — например, «Магнум-44». Несомненно, они сознательно подставили меня, чтобы принудить к сотрудничеству. Я осторожно приподнял мертвую девушку и ощутил что-то твердое между ее лопатками под окровавленным платьем.
Я изумленно ощупал свою находку. Форма не оставляла сомнения в том, чем является этот предмет, хотя в прошлом я лишь раз встречал подобное приспособление. Я даже не стал задирать платье, чтобы как следует разглядеть находку. Я и так знал, что Барбара Херрера прятала на спине плоские ножны с маленьким обоюдоострым ножом. У таких ножей затачивают кончик и обе кромки лезвия, однако не слишком сильно, потому что в противном случае эти предназначенные для метания орудия могут сломаться при контакте с целью.
Метательный нож штука не очень надежная. Человек с хорошей реакцией сумеет уклониться от него, а одежда из плотной, тяжелой ткани для него непробиваемая, как броня. Но если на вас навели револьвер, винтовку или ружье и приказали поднять руки, а еще лучше сцепить пальцы на затылке — можно при определенной тренировке без особого труда просунуть руку за ворот платья, особенно если шея прикрыта длинными, черными, густыми волосами.
Тогда пять дюймов не слишком остро заточенной стали могут коренным образом изменить ситуацию.
Что ж, на этот раз уловка не сработала. Я выпрямился и начал мыть руки. Мне пришлось пересмотреть свое мнение о Барбаре Херрера.
— Извини, детка, — негромко произнес я, — ты оказалась не такой наивной простушкой.
Вытирая руки полотенцем, я задумчиво поглядывал на нее. Потом тщательно обыскал труп. Чуть выше колена я обнаружил маленькую кобуру, прикрепленную к ноге тугим эластичным зажимом. Именно поэтому она носила широкую юбку индеанки. Кобура была пуста. Я посмотрел на сохранившее привлекательность мертвое лицо:
— Я объяснил бы, чем закончится твое предприятие. Тебе стоило лишь спросить у меня. Ты вступила в борьбу не с теми людьми. Ты очаровательна, умна и ловка, но в этой схватке тебе не хватало главного — при виде врага твоя кровь не вскипела от ярости, как у тигра. Но ты сумела провести меня, и я отдаю тебе должное.
Раздался чуть слышный стук. Взяв ружье, я направился к двери.
IX
Ее стройный силуэт в дверном проеме напомнил мне трубу духового оркестра. На ней было то же прямое черное платье, слегка расклешенное книзу. Она быстро вошла в комнату и рукой в перчатке бесшумно прикрыла за собой дверь. Я отступил на шаг, оставив между собой и ею оперативное пространство.
Тина перевела взгляд с моего лица на ружье, которое я не выпускал из руки. Оно не было направлено на нее — если я прицеливаюсь заряженным огнестрельным оружием, оно, как правило, очень скоро выстреливает. Не спеша сняв с плеч меховую накидку, она сложила ее и перебросила через руку, в которой держала маленькую черную сумочку на золотой цепочке.
— Почему ты не выключил этот идиотский свет во дворе?
— Рассчитывал, что он причинит тебе неудобство.
Она усмехнулась:
— Странный способ приветствовать старых друзей. Ведь мы друзья, милый?
Как и у Дарреллов, она говорила без акцента. Настоящей француженкой она не была, в этом я не сомневался, хотя кто она по национальности, так и не узнал. В те дни мы не задавали друг другу таких вопросов.
— Не уверен. Когда-то очень давно и очень недолго мы много значили друг для друга, но друзьями не были никогда.
Она снова улыбнулась, изящно подернула плечиками и, глянув на ружье в моей руке, застыла в ожидании моих действий. Я понимал, что стоять с оружием, не собираясь стрелять, могу лишь определенное время, после чего ситуация начнет выглядеть нелепой, и ей это тоже было понятно. Нелепо выглядел и я сам.
Подобную роскошь я позволить себе не мог. Не мог допустить, чтобы на меня смотрели, как на старого ожиревшего скакуна, давно отпущенного на пастбище щипать травку, которого неожиданно призвали — почти оказали милость — совершить последний прощальный пробег рысью, перед тем как отправить на корм рыбам. Я еще кое на что годился. Во всяком случае, верил, что гожусь. Во время войны я всегда сам был постановщиком своих спектаклей. Даже того, в ходе которого встретил Тину, потому что приказы отдавал я.
Мак Маком, но если судьба уготовила мне участие и в этой пьесе — а мертвая девушка в ванной не оставляла мне выбора, — режиссером мог быть только я. Сейчас, глядя на Тину, я понимал, что достигнуть этой цели будет непросто. Она прошла долгий путь с тех пор, как в тот дождливый день я впервые увидел ее в баре, пивной, бистро — называйте, как принято среди ваших соплеменников, — в маленьком Кронхайме, вопреки тевтонскому названию вполне французском городке.
Тогда ее внешность не вызывала симпатий, она походила на тысячи других беспринципных приспособленок — любовниц немецких офицеров, живших в свое удовольствие в то время, как их соотечественники голодали. Помню, я обратил внимание на стройное гибкое тело в узком сатиновом платье, тонкие длинные ноги в черных шелковых чулках и до абсурда высокие каблуки. Я помню большой ярко-красный рот и тонкие скулы. Но сильнее всего запечатлелись в моей памяти огромные фиолетовые глаза, показавшиеся мне сначала безжизненными и тусклыми — как глаза Барбары Херрера, уставившиеся сейчас на облицованную кафелем стену ванной. Я представил, как казавшиеся мертвыми глаза Тины яростно и возбужденно вспыхнули, заметив сигнал, который я послал через полутемное прокуренное помещение, где звучала немецкая речь и слышался громкий, уверенный смех победителей…
Это было пятнадцать лет назад. Тогда мы были парочкой ловких, коварных, жестоких юнцов. Я был чуть старше ее. Сейчас ее фигура стала мягче и женственней. Она выглядела привлекательней и намного опытней и опасней.
Взглянув на ружье, она спросила:
— Что будем делать, Эрик?
Обозначив покорность судьбе, я прислонил ружье к стене. Первые слова были произнесены.
Она улыбнулась:
— Эрик, я так рада видеть тебя снова! — Свои нежные чувства она выражала заимствованиями из немецкого.
— Жаль, что не могу ответить тебе взаимностью.
Весело рассмеявшись, она шагнула вперед, обхватила мое лицо своими затянутыми в перчатки руками и крепко поцеловала.
От нее пахло намного приятней, чем тогда в Кронхайме или даже в Лондоне, когда мыло и горячая вода были если не роскошью, то во всяком случае редкостью. Я так и не узнал, какой пункт стоял следующим в программе ее действий, потому что, когда она отступила на шаг, я перехватил ее кисть и через мгновение завел руку за спину на уровень лопаток старым добрым борцовским приемом, не делая скидки на то, что мой противник женщина.
— А теперь, — сказал я, — бросай все на пол! Выкладывай свой арсенал.
Она попыталась достать меня острым, как шило, каблуком, но я был готов к такому ходу, а узкая юбка — последний крик парижской моды для вечерних приемов — препятствовала движению ног. Я слегка потянул кверху ее перехваченные за спиной руки и услышал негромкий стон. Стараясь облегчить боль, она слегка наклонилась вперед, и тогда, резко повернув ее спиной к себе, я с силой, так что у нее позвоночник завибрировал, ударил коленом между ее тугими ягодицами.
— Сначала я сломаю тебе руку, дорогая, — негромко пообещал я, — а потом вышибу мозги. Ты имеешь дело с Эриком, моя несравненная, а он не любит находить у себя в ванной мертвых красоток. А теперь брось оружие!
Она не ответила, но ее меховая накидка упала на пол, и звук падения был не мягким, чуть слышным, а тяжелым и тупым. В этом шедевре скорняжного искусства имелся потайной карман, и он не был пуст. Это не явилось для меня неожиданностью.
— А теперь сумочку, детка. Только спокойно, спокойно, иначе твои хрупкие косточки переломятся, а гипсовая повязка не украшает женщину.
Черная сумочка упала поверх накидки, но даже этот меховой амортизатор не заглушил удара тяжелого металлического предмета.
— Итак, мы имеем уже парочку пистолетов, — резюмировал я. — Скажем так, мой и Херреры. Не желаешь ли предъявить старому другу свой?
Она быстро повела головой из стороны в сторону.
— Ну не надо, не надо, ведь что-то у тебя есть? Маленький бельгийский браунинг или крошечная, как детская игрушка, «беретта», которые сейчас так усиленно рекламируют?
Она снова замотала головой; тогда я сунул руку ей за ворот, крепко захватил пальцами платье и сжал. У нее перехватило дыхание. Я услышал, как лопнула натянутая ткань, — сначала в одном, потом еще в нескольких местах.
— Я всегда не прочь взглянуть на обнаженную женщину. Не заставляй меня содрать с тебя все оперение, моя птичка.
— Будь ты проклят! — прохрипела она. — Ты чуть не задушил меня.
Я отпустил ее платье, но не руку. На платье имелся небольшой хитроумный разрез, сквозь который при ходьбе заманчиво проглядывало тело. Сунув в него свободную руку, она достала крошечный пистолет и бросила его поверх уже лежащего на полу арсенала. Я оттащил Тину подальше от этого оружейного склада и отпустил. Резко повернувшись на каблуках, она злобно глянула на меня и начала растирать руку. Потом приступила к массажу своих травмированных ягодиц. Неожиданно она рассмеялась.