Французские мелодии моя гитара тоже знает, но сейчас я в качестве намека играю «Вальс расставания» Френкеля. Они называют его песенкой из фильма «Женщины». Шопен и Чайковский уже отзвучали, но старички еще полны энтузиазма и не собираются сдаваться сну, ведь я появляюсь у них только раз в неделю, по воскресеньям, когда не работаю в школе. Они готовятся к этому вечеру, наряжаются, некоторые подкрашивают губы, брызгаются духами. И это вовсе не жалкое зрелище, как может вообразить посторонний! Напротив, меня восхищает стойкость этих людей, готовых сражаться за каждый час своей жизни, чтобы не уступить его унынию. Им всем за восемьдесят, а то и за девяносто, и они не пытаются молодиться — кого тут обманешь? Но эти люди делают все, чтобы с достоинством прожить отпущенный им срок… Разве это не вызывает уважение?
Правда, мое убеждение разделяют не все, даже среди постояльцев. Я точно знаю, что за моей спиной в кресле у окна сидит грузная и грозная старуха с седым «ежиком» на голове, которую за глаза все зовут Профессоршей, хотя никто точно не помнит: то ли Вера Константиновна сама носила это ученое звание, то ли была женой профессора… Она всегда читает, когда я прихожу, и ни разу не то что не выходила танцевать и не подхватывала песню, которую затягивают дребезжащие голоса ее товарок под мой аккомпанемент, Профессорша даже головы не поднимает, когда я вхожу в обнимку с гитарой. Я продолжаю здороваться с ней, хотя она никогда не отвечает. Вряд ли мне доведется когда-нибудь встретиться с ней глазами.
Зато сухонькая Эмилия, вопреки возрасту обожающая мини и декольте, обожает поболтать. Но не в ущерб танцам — тут ей нет равных. Ума не приложу, как эта юркая женщина с неисчерпаемой энергией вечного двигателя оказалась в доме престарелых? Злые языки нашептывают, что Эмилия прячется здесь от дурной славы, которую заработала «на воле». Сплетням я не особо доверяю, хотя когда в июле увидела эту даму, загорающую топлес прямо на лужайке пансионата, сама застыла как пугало.
Обычно она перехватывает меня, пока я настраиваю гитару:
— Женечка, я рассказывала вам, что танцевала в группе Бориса Моисеева? Борюсика — так мы его звали.
Я слышала это раз двадцать минимум и уверена, что Эмилия помнит об этом не хуже меня. Но мое поддельное изумление доставляет ей удовольствие, она готова закрыть глаза на то, что актриса я так себе…
— Неужели?
— Да-да. — Эмилия энергично трясет собранными на макушке кудрями. — Это были мои лучшие годы.
— Не свисти, — гудит от окна Вера Константиновна, не отрываясь от книги.
Эмилия игнорирует ее, точно кулер в углу, который тоже булькает время от времени. Ее острое лицо принимает мечтательное выражение:
— Борюсик был сказочно хорош в те годы! Бедняга, какой бесславный конец… Я была до того расстроена, даже не смогла пойти на похороны.
От окна доносится фырканье, значение которого считывается, как «кто бы тебя пустил туда?!». Но я слушаю Эмилию с тем вниманием, которого жаждет ее душа. Я знаю, что она все сочиняет, только кому от этого хуже? Она же ничего не выпрашивает у меня, ей просто необходимы чьи-то уши.
— А Слава Зайцев? — не унимается Эмилия. — Он же нас всех одевал. О, какие наряды у меня были! И он каждый раз повторял, что у меня самая тонкая талия изо всех живущих. Посмотрите, Женечка!
Она обхватывает свою и впрямь осиную талию и торжествующе глядит на Профессоршу. Я понимаю, что это камень не в мой огород, и стараюсь не обижаться. Байку о модельере я слышу от нее впервые, должно быть, его недавняя смерть стала для Эмилии стимулом для фонтанирования.
От окна доносится шелест:
— Сухостой…
Эмилия делает вид, будто не расслышала.
— Гений! — вздыхает она. — И где похоронили? Зарыли в каком-то Щелкове, стыд-позор! Это же Слава Зайцев — гордость страны!
— Говорят, на то была его воля, — вставляю я робко.
В конце концов, я тоже знаю об этом лишь понаслышке. Эмилия в изнеможении закатывает глаза:
— Лежать в Щелкове? Вы хоть раз бывали в Щелкове? Кто вообще знает этот город?
— Теперь знают. Зайцев ведь жил там в последние годы…
Она спохватывается:
— Ну да, конечно. Я в курсе. Я-то бывала в его загородном доме… Да что ты пыхтишь там?! — набрасывается Эмилия на Профессоршу. — Ты-то что знаешь об этом?
— Упаси бог, — басит Вера Константиновна. — Вот уж о чем мне совершенно не хочется ничего знать.
Выпятив острый подбородок, Эмилия огрызается:
— Тебе и незачем. С твоей комплекцией только парашюты носить!
Я замечаю, как Профессорша ухмыляется, чуть приподняв брови. И хоть на меня она не смотрит, Эмилия спохватывается:
— Женечка, к вам это не относится. Вы — девушка молодая, еще можете сделать липосакцию.
— Зачем? Меня все в себе устраивает.
Вот тут Вера Константиновна неожиданно поднимает глаза, и мы смотрим друг на друга — два бойца, пытающиеся выстоять против мира, который настаивает, чтобы мы перестали быть собой. Через секунду она снова утыкается в книгу, но возникшая между нами связь уже не исчезнет, мы обе это понимаем.
На Эмилию эта энергетическая нить действует точно разряд тока — она начинает мелко подергиваться, словно сама поняла, какими жалкими выглядят все ее потуги забраться на чужой пьедестал. А слезать на глазах у всех неловко.
— Ну как хотите, — бормочет она, обглаживая свои бедра. — Каждому свое.
— Написали фашисты на воротах Бухенвальда…
Эмилия взвивается, смотрит на Профессоршу волчьим взглядом:
— Что ты сказала?!
— Исторический факт. Перевод латинской фразы suum cuique… Нацистам она пришлась по душе, вот они и использовали ее в качестве девиза, чтобы заключенные лицезрели ее каждый день и не сомневались, что заслуживают такой участи.
— А я тут при чем?!
— Ты? А разве о тебе речь?
Мне слегка не по себе от того, что Вера Константиновна так откровенно издевается над Эмилией. Умному человеку не к лицу унижать глупца, он уже обижен природой. И как бы Эмилия ни хорохорилась, вряд ли ей в радость заканчивать жизнь в доме престарелых.
Вспомнив, что купила для папы новый набор маленьких шоколадок к вечернему кофе, я вытаскиваю его из сумки, открываю и протягиваю Эмилии:
— Угощайтесь! Давайте поднимем настроение.
Кажется, она не сразу понимает, чего я хочу от нее, смотрит на меня, потом на шоколад и снова поднимает глаза:
— Это мне? Спасибо…
Но вожжа снова попадает ей под хвост, и она добавляет:
— Мне с моей фигурой не повредит!
Но я уже направляюсь к Профессорше:
— Прошу вас!
— Благодарю, — цедит она. — Мне нельзя — диабет.
Мне тут же вспоминается чудесный фильм «Шоколад» и героиня Джуди Денч, которая предпочла сладкую смерть, но Вере Константиновне я об этом не говорю. Она вправе сделать иной выбор.
— Извините. — Я прячу шоколад в сумку. Не жевать же на глазах у диабетика!
Хотя Эмилию ничто не смущает, она, причмокивая, смакует каждый кусочек. И мечтательно тянет:
— Вот она — дольче вита…
Мне с трудом удается удержаться от смеха!
А небольшой зал уже заполняется нарядными старичками, вызывающими у меня нежность, и я охотно беру гитару. Некоторые выглядят смущенными, будто пришли на первое свидание. Они бросают по сторонам короткие взгляды, пытаясь заметить — интересны ли кому-нибудь? Полчаса назад все эти люди ужинали в одной столовой, а сейчас ведут игру, понятную каждому, притворяются, будто встретились после долгой разлуки.
— Зинаида Николаевна, чудесно выглядите!
— Благодарю вас, Андрей Никифорович. Как ваш артрит?
— Вашими молитвами… Так что, мы сегодня с вами тряхнем стариной, а?
— Ну о чем вы? Какая старина?
— И впрямь, о чем это я?
Ни к чему не обязывающие фразы порхают по залу, заставляя Профессоршу ухмыляться с выражением: «Какие идиоты!» А я просто кайфую от таких разговоров, мне недоступных. Мы никогда не станем одной семьей, я это понимаю. Мне хватает папы и Милки, чтобы не чувствовать себя одинокой…
Но сегодня я подарю им вечер, сотканный из вальсовых переливов и ароматов юности, оживающих в памяти. Если они даже слегка захмелеют, не страшно! Опьянение иллюзиями и воспоминаниями самое приятное.
Офигеть можно, Коновалов все еще живет в том же доме!
Я не особо надеялся найти его, когда приехал в Бибирево. Был уверен, что вообще не узнаю район, ведь мне было семь лет, когда батя увез меня отсюда. Как оказалось, не навсегда: вот принес меня черт! И я же узнал этот проклятый двор, где видел маму в последний раз. Даже то, что деревья подросли, его особо не изменило.
И подъезд сразу вспомнил: уже тогда рядом на стене красовалось граффити, изображающее какого-то урода, похоже, Коновалова. Охренеть можно — оно никуда не делось! Четверть века прошло, а здесь все точно законсервировалось. Каким я вырос бы тут? Кем стал мой брат?
Время я выбрал сознательно — поздний вечер. В такой час Коновалов должен вернуться с работы, чем бы он сейчас ни занимался. Но вряд ли он уже улегся спать, так что есть шанс дозвониться. Хотя, направляясь к знакомому подъезду, я был почти уверен, что отчим уже съехал отсюда. Кто остается в квартире, полной мучительных воспоминаний?
Он остался.
Даже не спросил: «Кто?», открыл дверь сразу, но меня, конечно, не узнал. А я его — мгновенно. Мне показалось, на нем были все те же треники и черная футболка… Хотя, понятно, он постарел, усох, черты заострились и все такое. Но это была его длинная физиономия с непропорционально коротким носом и неприязненным взглядом из-под нависших бровей. Так выглядит маньяк-убийца в дешевом фильме, его считываешь с первого взгляда.
— Что нужно? — буркнул он, почти не разжимая губ.
Я произнес то, с чего планировал начать:
— Ваш сын дома?
Ожидалось, что он обернется и гаркнет в полумрак невидимой части квартиры:
— Ванька (Пашка, Сережка), тут к тебе!
Мне ведь хотелось повидать брата, с Коноваловым говорить было не о чем. Я увел бы Ваньку (Пашку, Сережку) во двор, мы уселись бы в проржавевшей беседке и попытались бы найти что-то общее.