— Это вообще реально через столько лет?
Ее голос прозвучал строже, видно, рядом появился кто-то из коллег:
— Пришли данные эсэмэской. Попробую выяснить. Он кто?
— Мой брат.
— Помогу, чем смогу, — ответила Тамара твердо и отбила звонок.
А я похвалил себя за то, что в постели с ней, видно, не облажался, раз она не послала меня подальше. Если ей захочется, я буду совсем не прочь встретиться снова. По крайней мере, эта женщина осталась в памяти, в отличие от десятков других. Я даже имя ее запомнил, а это уже вообще что-то с чем-то… Или все дело в пуговицах?
По моим прикидкам, Тамара должна была откликнуться через недельку, и я велел себе набраться терпения. Поэтому чуть не выронил телефон, к концу следующего дня получив от нее сообщение: «Приеду?»
Я тут же набрал: «Жду!!!» со смайликом и бросился открывать вино. Обалдеть, я вспомнил даже то, что ей больше по вкусу белое! Надеюсь, я не влюблюсь в нее? Только серьезного романа с замужней дамой мне не хватало…
Увы, наше свидание вышло не таким заводным, как мне представлялось. Тамара приехала минут через сорок, и на этот раз она выглядела прям-таки настоящим следаком: деловой брючный костюм, новая короткая стрижка, холодный взгляд.
Увидев вино и бокалы, покачала головой:
— Это ни к чему.
Достала из сумки распечатку и процедила:
— Садись.
Сама уселась напротив, закинула ногу на ногу и начала читать вслух. И солнечный вечер неудержимо мерк с каждым ее словом…
До сих пор благодарен Тамаре за то, что она проявила всю чуткость, на которую была способна. Она же не прислала информацию сообщением, а приехала сама, уже этим поддержав меня. И своим голосом озвучила то, что «Коновалов Андрей Анатольевич, тысяча девятьсот девяносто девятого года рождения был передан из роддома номер такой-то в дом малютки. Согласно действующему законодательству, по достижении трех лет Коновалов был переведен в детский дом номер такой-то. Где проживал до девятнадцатого ноября две тысячи пятого года — дня своей смерти».
Тамара подняла на меня глаза, в которых не осталось отчужденности. Теперь стало понятно, почему она держалась так холодно: не хотела, чтоб я полез к ней, а потом пожалел бы об этом.
— Смерти? Отчего он умер?
— Об этом сведений нет.
— Какого хрена?! Ему было всего шесть лет! Отчего он мог умереть?
— Все умирают. И дети тоже. Только не говори, что раньше не слышал об этом…
— В смерти ребенка всегда кто-то виноват, — упорствовал я.
Она кивнула:
— Его отец. Ты так не считаешь?
— Сука! — вырвалось у меня. — Надо было вломить ему!
Она встала:
— Так, со мной этого даже не обсуждай. Понял?
Мне пришлось кивнуть — Тамара не сводила с меня глаз. Убедившись, что я не собираюсь крушить мебель, она указала рукой с обручальным кольцом:
— Удобства у тебя там, насколько я помню?
И оставила меня одного.
В башке у меня все гудело, поэтому я не сразу сообразил, зачем она это сделала. Но все же заметил: распечатка осталась на стеклянном столике рядом с бутылкой вина. Подскочив, я припал к листу, мой взгляд нашел адрес детского дома, а рука уже схватила телефон и быстро щелкнула лист с обеих сторон.
Мое тело действовало безотчетно, понуждаемое голосом крови: моего брата убили! Я ни разу не видел его, что ж с того? Зачем-то мне нужно было узнать о нем все… Наверное, втайне мне хотелось отыскать его потому, что от мамы больше ничего не осталось — я и он.
Но оказалось, я один во Вселенной…
Надо было соблюдать правила игры. Даже если (а я уверен, что так и было!) Тамара оставила бумагу специально, нужно изобразить мое бесцеремонное овладение секретным документом. Если, конечно, дойдет до разбирательства. Хотя я постараюсь не наследить. Я же не собираюсь никого убивать! Мне просто хочется собрать оставшиеся крупицы памяти о малыше, раз уж не доведется обнять его, взъерошить волосы…
Слишком я затянул с поисками, можно и не найти следов. Мама недовольна мной? Глядит с упреком? Хотя знает ведь: я и сам был пацаном, когда Андрей умер… Чем я мог ему помочь?
Тамара вот-вот должна была вернуться. У нее все под контролем, она рассчитала, сколько времени мне понадобится, чтобы сфотографировать ее документ и положить его на место.
Отогнав жалящие угрызения (позволю им истерзать меня позже), я наполнил бокалы. Рука слегка тряслась, но все же я не разлил вино. Встретил Тамару, протягивая один:
— Помянем братишку? Глоток же можно?
Надо отдать ей должное, она даже не взглянула на распечатку, смотрела мне только в глаза. Потом достала телефон, потыкала пальцем, нашла снимок:
— Чтобы ты представлял его.
Вино выплеснулось на пол: на меня взглянул…
— Черт! Это же вылитый я в детстве!
— Я тоже сразу заметила сходство. Даже с тобой сегодняшним… Это сто процентов твой брат.
Вот тогда я понял, что не остановлюсь, пока не раскопаю все о нем.
Мое любопытство удовлетворено. Мне уже известно, что неземной красоты создания, случайно сошедшие на землю, уязвимы не меньше, чем мы, смертные. У них так же ноет сердце, ставят подножки невидимые другим комплексы и совесть душит ночами, заставляя извиваться в постели. Неужели тот одноклассник, раскрывший мне тайну моей некрасивости, тоже после жалел о том, что ударил наотмашь?
Теперь я верю, что красивые мужчины не порхают пестрыми махаонами с цветка на цветок. И тем не менее прекрасный фантом по имени Макс продолжает являться мне во снах. Значит, они посылаются не только ради того, чтоб я убедилась в очевидном: все люди способны страдать, дело тут не во внешнем облике.
Самое парадоксальное, что я-то как раз чувствую себя куда счастливее, чем Макс…
Ночь за ночью мне приходится наблюдать со стороны, как он мечется то по своему кабинету, то по пустой квартире — никогда не угадаешь заранее, где застанешь его и какое у него будет время суток. Как это происходит? Сплю я только ночью, но у Макса в это время то утро, то день, то вечер. Его ночей я не вижу, и слава богу, мне совершенно не хочется подглядывать в замочную скважину, ясно ведь, что происходит в его спальне. Если мне действительно открылся тайный портал в иной мир, о чем я размышляю все чаще, почему время там идет по-другому? Хотя, может, иначе и быть не может?
Но все остальное в его мире — такое наше, такое узнаваемое! Та самая Москва, которую я вижу в новостях, это самое время, полное тревоги и боли. И даже время года у нас совпадает… Что же происходит с часами? Они оплывают, как у Дали, и путаются секунды, минуты, стекают стрелки. Время становится тягучим и мягким, из него можно вылепить нечто новое или упаковать в него старое.
Макс как раз и пытается запустить руку в прошлое, в тот далекий год, когда умер его братик. Мне стало так больно за него, когда красавица-следователь нарочито сухим тоном прочла бумагу. Все чаще я смотрю на происходящее глазами Макса и даже начинаю свыкаться с таким положением вещей, но эту сцену наблюдала точно со стороны и видела, как вытягивается его лицо. Этому циничному и во многом жестокому парню (взять хотя бы, как он выпроваживает наутро своих случайных подружек!) не просто было не по себе, он задохнулся болью, которую Тамара одним броском налепила на его лицо.
На мой взгляд, Тамара переплюнула Макса в цинизме, заявив напоследок: мол, она помогла ему лишь потому, что он был нежен в постели и не забылся мгновенно. Играя своим старичкам, я продолжала размышлять над этими словами, удивившими меня и даже корябнувшими по сердцу, и сделала вывод: случайным любовникам Тамары ее психологический портрет видится искаженным. Им кажется, эта сильная женщина ищет достойного партнера, который подчинил бы ее в постели. А она, похоже, безумно устала от этого… Ей хочется, чтобы ее просто приголубили, нашептали ласковых слов, дали почувствовать себя маленькой…
Как Макс угадал, в чем нуждалась эта женщина? Или он со всеми такой? Я не вижу его ночами… Но как-то утром одна из девушек, кокетничая, назвала его тигром — вряд ли это говорит о нежности.
Впрочем, что я понимаю в сексуальной жизни? Весь мой опыт сводится к пьяной вечеринке в музыкальном училище, когда виолончелист, которого я молча обожала, перепутал меня с инструментом. Только он оказался не в состоянии не то что довести дело до конца, но и толком начать его. До чего же было мерзко…
— Женечка, а не спеть ли нам романс?
Очнувшись, смотрю на Бориса Михайловича, ради которого я впервые и пришла в дом престарелых. Признаюсь, тогда, три года назад, меня просто прошило известием о том, что бывший директор нашей школы искусств оказался в казенном учреждении. Борис Михайлович принимал меня на работу, учил общаться с коллегами и учениками (а главное, с их родителями!), отправлял на конкурсы и радовался нашим с ребятами победам.
А потом с ним случилось небольшое помешательство…
— Конечно, Борис Михайлович! — Я улыбаюсь во весь рот, глядя на сухонького трясущегося старичка, в которого он превратился буквально на глазах. — Для вас — все что угодно!
Я не знаю, с чего он попросит начать, но завершаем мы вечер всегда романсом Петра Булахова «Гори, гори, моя звезда». Для этих людей он звучит особенно, ведь слова о могиле им не кажутся такой же абстракцией, как моим ровесникам. Мы поем его тихо, без надрыва, хотя у некоторых проступают слезы, я замечаю, как они украдкой вытирают их.
Хотя сейчас вечер, Борис Михайлович просит:
— А исполните-ка нам Варламова…
Иногда в его голосе до сих пор звучат директорские нотки. Я догадываюсь, что он имеет в виду романс на стихи Фета «На заре ты ее не буди…»
Голос у меня так себе, но моих слушателей все устраивает, я ведь не на большой сцене. В своей школе я не рискую соперничать с вокалистами, поэтому исполняю только инструментальные вещи. Не все же обладают бесстыдством уровня Павлика, как раз и ставшего помешательством Бориса Михайловича…
Тогда наш директор был хоть и пожилым, но полным энергии и смелых замыслов человеком. Музыку он любил самозабвенно, хотя сам так и не стал ярким исполнителем. Да и педагогической жилки у него не было, потому его назначили на должность скорее хозяйственную и отчасти политическую, ведь ему постоянно приходилось иметь дело с городскими властями. В верхах директор успешно пробивал стипендии для лучших наших учеников и премии для преподавателей, чему мы все были несказанно рады. А сам Борис Михайлович, награждая юные дарования, просто сиял от счастья!