Я — быстрый, безжалостный пес, который идет по следу.
Поскольку моя жизнь все больше напоминает сумятицу картин Босха, которого открыла мне Милка, я ничуть не удивляюсь, когда она предлагает провести эксперимент. Так она называет попытку проникнуть в мой сон. Даже звучит безумно…
— И как ты хочешь это сделать?
Она делает «невинные глазки»:
— Помнишь, как мы в детстве спали на одной кровати?
— Нет!
— Почему это? А вдруг все дело в месте, а не в человеке?
— Ты считаешь, это моя кровать притягивает сны, а я тут ни при чем?
— Может быть, и так…
Ее голос звучит задумчиво, я понимаю, что она уже не раз обговорила сама с собой все варианты и не нашла ничего лучшего. Точнее, доступного для нас. Не к гипнотизеру же обращаться! На его месте я подняла бы нас обеих на смех.
Почему-то я продолжаю упорствовать:
— Мы уже не поместимся вдвоем на моей кровати, она же не двуспальная! И раньше-то тесно было… Ты вечно пиналась во сне.
— Конечно, ты же меня в стенку вжимала!
— А сейчас я тебя просто размажу по ней во сне.
Милка демонстрирует бицепсы:
— Сейчас мне уже хватит силенок тебя отпихнуть!
Момент выбран ею удачно: папу отправили в командировку, так что никого не удивит ее дикое желание разделить со мной постель. Слава богу, я знаю про Милку все, и никаких подозрений не возникает. И все же на всякий случай интересуюсь:
— А твой Аркадий тебя не потеряет?
— Кто-о?! — тянет она презрительно и вытягивает ноги на половину нашей кухни.
В семь лет этой вот длиннющей правой Мила дала пинка тому красавчику, что отказался садиться со мной, и уселась рядом сама. Может, он сбежал из школы из-за этого, а вовсе не потому, что я посмеялась над ним?
— Я же тебе говорила! Аркадия я смыла с холста своей жизни. — В ее ухмылке нет ни малейшего сожаления. — Он вернулся к своей то ли жене, то ли невесте… У него каждый день менялись версии! Осточертело.
— И ты решила взглянуть на Макса…
Даже губы у нее начинают блестеть от удовольствия:
— Почему бы нет? Ты так расписывала, какой он красавец.
— Но он же…
— Я знаю.
Милана подтягивает ноги и внезапно становится серьезной, что меня нисколько не удивляет. Мне-то известно, какая внутри ее глубина…
— Тебе не приходило в голову, что иллюзия — это мы с тобой? Наш мир. А та реальность, в которой обитает Макс, настоящая? Скажи, когда ты спишь, тебе приходит в голову, что это сон? Или ты все принимаешь за чистую монету?
Пока я пытаюсь вспомнить, Мила продолжает:
— Я никогда не сомневаюсь в реальности сна. И если Макс приснится и мне, значит, он действительно живет где-то… Возможно, в нашем мире.
— Но это не значит, что нас с тобой в нем нет!
— Не значит, — соглашается Милка без улыбки.
Лицо ее болезненно вытягивается, кажется осунувшимся. Милану утянули слегка пугающие размышления, которые и меня тоже ни к чему не привели, она погружается в них с головой. И мне становится страшно за нее и уже не терпится помочь… Она же всегда первой протягивает мне руку!
С моих губ срывается:
— Ладно! Мы попробуем.
Можно было ожидать, что она встрепенется, заулыбается, но Мила ушла слишком глубоко. В ее взгляде читается недоверие:
— Ты серьезно?
— Конечно, — уверяю я. — Почему нет?
Все тот же настороженный взгляд:
— Ты же сопротивлялась… Хочешь оставить Макса себе?
— В каком смысле?! Он мне не принадлежит.
— Кто бы сомневался, — фыркает Милка, приходя в себя. — Но любуешься ты им в одиночку… Не хочешь поделиться с хорошим человеком?
Конечно, я делюсь. Мы еще долго болтаем перед сном, лежа под разными одеялами. Мила делится со мной опасениями, что ей уже не достичь высот в живописи. Тридцать лет — много или мало для художника?
— Когда я представляю, что так и буду всю жизнь малевать пейзажики на продажу, мне выть хочется, честное слово!
— Я думала, тебе нравится сам процесс…
— Как тебе игра на гитаре? Верно. — Ее рука выпрастывается из-под одеяла, что-то рисует в воздухе. — Я наслаждаюсь, когда рисую. Может, как раз это и плохо? Я увлекаюсь. Меня так и несет! А потом, отрезвев, понимаю, что это дешевка. Подделка под Левитана, Куинджи, Коро…
Меня ранят ее слова, и я бросаюсь на защиту Милы от нее же самой. Периодически приходится это делать, когда моя подруга опускается до самобичевания. Или, наоборот, поднимается?
— Разве ни одну из работ ты не можешь считать полностью своей? А тот пруд, помнишь?
— Поленов.
— Я не заметила сходства. А наш бор? Ну да, сейчас ты скажешь, что это Шишкин.
— Это Шишкин.
Она снова прячется под одеяло, точно ей становится зябко.
— Глупости! Если так рассуждать, то можно вообще поставить крест на искусстве. Все уже нарисовано, написано, спето…
— Вот и я о том же… Какой смысл в том, чем я живу?!
Я похлопываю поверх одеяла, точно баюкаю малыша. В сущности, любой художник остается в значительной степени ребенком, именно поэтому ему так необходимо, чтобы кто-то большой и добрый время от времени нашептывал ему: «Ты хороший… Ты самый лучший!»
— То, что ты сомневаешься в себе, это правильно, — произношу я то же самое, только другими словами. — Ты же знаешь: абсолютно уверены в своем таланте только дураки и графоманы. А ты — умница. И большой талант! Наверняка и Репину казалось, что его работы напоминают уже существующие, ведь сколько было художников до него! Но он же не сдался. И нашел свой почерк. Сказал свое слово.
Ее теплая ладонь гладит меня по щеке. В Милкином шепоте едва слышно звенят слезы:
— Ты лучше всех, Женька! Как бы я без тебя жила? Никто, кроме тебя, не скажет мне таких слов…
— Знаешь что! — осеняет меня. — По-моему, тебе нужно влюбиться. Перестрадать. Или наоборот — захлебнуться счастьем! Это наполнит твои работы чувствами. Это будет не просто природа…
Она перебивает:
— Я поняла. И абсолютно согласна! Думаешь, почему я здесь?
— Ты собралась влюбиться в Макса?!
— Если я в кого и способна влюбиться, так вот в такой бесплотный образ, — произносит Милка высокопарно и хихикает совсем как девчонка.
Потом поворачивается на бок и утыкается носом в мое плечо, не прикрытое бретелькой ночнушки.
— Давай-ка спать. Я надеюсь провести с ним ночь, а не пару часов.
Но наш эксперимент провалился. Макс приснился только мне…
Он едет куда-то. Сны озадачивают тем, что не имеют предыстории. Все происходит здесь и сейчас. И даже продолжающиеся не объясняют, почему мы оказались в этом месте и как к этому пришли.
Я понятия не имею, куда Макс направляется, но сейчас это занимает меня меньше всего. Ведь я вместе с ним оказываюсь за рулем! У меня захватывает дух, но только на мгновенье — в следующее я уже растворяюсь в Максе и вижу мир его глазами, а для него водить машину дело привычное. Он бросает по сторонам короткие взгляды, без голоса вторя песенке по радио.
Мне этот мотив не знаком… Вот странно, мы с ним, похоже, ровесники, но нас никак не назовешь людьми одного поколения. Мы слушаем разную музыку, общаемся с людьми из кругов, которые даже не пересекаются друг с другом и… Хотела сказать: видим этот мир с диаметрально противоположных позиций, но ведь сейчас именно его взгляд становится моим. Меня самой нет в моих снах…
В этом нет ничего сверхъестественного, людям часто видятся сны, в которых сами они не участвуют. Но наша с Максом история — иного рода. Она длится уже не один день, и как бы этот парень ни был мне неприятен, выбора не остается. Так что мне, как в том пошлом анекдоте, приходится смириться и получать удовольствие.
Сейчас это даже не противоречит действительности: я любуюсь миром, в который опять попала, и теперь это не Москва. Мы где-то за городом, неширокая, но удивительно гладкая дорога ведет через лес, который кажется просто сказочным. Темная бахрома высоких елей касается светлых берез. Они льнут к светящимся на солнце стволам крепких сосен. Последние порой причудливо изогнуты, ветви их растопырены, но это лишь восхищает, как не вызывает отторжения баловство детей, когда они корчат рожицы.
Смешанный лес перемежается ослепительными березовыми рощами, которые сменяются поселением тонких, строгих корабельных сосен. Но внезапно деревья остаются позади, и перед глазами распахивается поле — с обеих сторон. Каноническое русское раздолье с застенчивой желтизной, в которой вкраплениями розовеют полянки иван-чая и одинокие деревца. Вот бы Милку сюда…
— Ты замечаешь эту красоту? — пытаюсь я достучаться до Макса. — У тебя так же захватывает дух?
Ответа не жду, но внезапно он произносит слова, которые все переворачивают с ног на голову:
— Тебе тут понравилось бы, Женька…
Я просто немею.
Откуда он знает о моем существовании?! Это все какой-то розыгрыш? Может, я вовсе не сплю? Надо мной проводится эксперимент? Я под гипнозом?
Ужас, что охватывает меня, душный и липкий, от него трясется в теле каждая жилка…
— Скажи что-нибудь еще! — молю я. — Подтверди, что мне не послышалось.
Но его губы сжаты, он ушел в свои мысли, считать которые мне не под силу. Как до него достучаться?!
Или… Макс обращался вовсе не ко мне?
Господи, ну конечно… С чего я взяла? Женька вполне может оказаться его другом, о котором мне просто неизвестно, ведь я проживаю с Максом только отдельные отрезки его жизни. Обрывки… Я даже не догадываюсь, куда он мчится сейчас, красоту каких мест мне так захотелось воспеть. Что за дела увели его из Москвы? Ни разу Макс не отправлялся в командировки, или я не становилась свидетелем этого.
— Приехали! — неожиданно объявляет он.
Его голос звучит слишком глухо, похоже, Макс волнуется, значит, в этом небольшом городке, куда он, сам того не зная, привез меня, ждет нечто неприятное. Сложное дело? Встреча, заранее вызывающая у него досаду? Для деловой встречи, пожалуй, поздновато — уже темнеет. Впрочем, что я знаю о деловых встречах? Может, их легко совмещают с поздними ужинами?