Хотя какая кошка?! Я же собираюсь наведаться к Матвеенко с Зайцевым, имена которых с такой легкостью выдал Горланов… Вдруг там мне встретятся упыри еще более мерзкие, чем он, и я не удержусь — ткну ножом в печень. Разве это так сложно?
Ну да, сложнее, чем я представлял… Наверное, хорошо, что мне оказалось слабо стать убийцей, хотя кому приятно сознавать, насколько ты в реальности не крут? Мне было не по себе весь день. Казалось, все косятся на меня с презрением: «Он даже не смог наказать убийцу брата!» Никакого ликования от того, что на пороге не появятся люди в погонах и можно не трястись, я не испытывал.
— Ты не заболел? — спросил отец, задержав меня после планерки.
Он смотрел на меня с таким участием, будто не я только что облажался пару раз, не успев собраться с мыслями, когда меня спросили о чем-то. О чем, кстати? Уже забыл. Определенно, мне достался лучший в мире батя!
— Зуб ноет ужасно, — соврал я и не смог припомнить: кажется, недавно мне уже приходилось ссылаться на зубную боль.
Его лицо сразу стало таким несчастным, будто это у него стрельнуло в челюсти. Как этот человек выжил в мире бизнеса?!
— Ничего страшного, — тут же опроверг я себя.
— Отправляйся-ка в стоматологию, — решил он за меня. — Только в нашу, у нас врачи хорошие.
— А как же тут без меня?
Батя посмотрел с любовной жалостью, как на умственно отсталого ребенка, за которого изболелась душа:
— Ничего. Справимся.
Развивать тему я не стал, мне совсем не улыбалось услышать, что от моего отсутствия ничего не изменится — ни в делах нашей компании, ни в мире вообще. Хотя вряд ли батя когда-нибудь скажет это напрямую…
Послушавшись доброго совета, я ушел с работы и всю дорогу домой размышлял, чем заслужил такую отцовскую любовь. Должно быть, дело было в моей маме, которую я напоминал ему. Как могла она пренебречь таким мужчиной и променять его на это ничтожество — Коновалова? Что удивительного после этого, что я невысокого мнения о женщинах вообще? Хотя никому не позволю сказать ни одного дурного слова о своей матери. Да и сам не подумаю. Просто не понимаю ее…
Отец обнял меня на прощанье, точно отправлял как минимум на полостную операцию:
— Береги себя, сынок!
Все же я оставался его единственным сыном.
А дома я внезапно обнаружил, что мне ничего не хочется. У меня появился целый свободный день, а я не представлял, на что его потратить. Упал на диван и попытался представить, что сделала бы Женя, если б ее вдруг освободили от работы? Потопала бы в собачий приют, чтобы выгулять блохастого пса? Или подкопала бы Гошу? Того, который куст, а не медбрат. А может, испекла бы для своего папаши какой-нибудь чудо-пирог… Она подходит к плите, как к мольберту, чему я не устаю удивляться.
Почему вообще мои мысли то и дело возвращаются к ней, словно в моей жизни нет человека более значительного и интересного?
Хм… А кто?
В последний раз, когда я видел Женю во сне, она притащила своих учеников в дом престарелых, чтобы поздравить его обитателей с Днем пожилого человека. Хотя было бы с чем… Но ей, видно, старость не кажется трагедией. Как не стыдится она своей полноты… И не прячет от людей некрасивую физиономию… Вот же уникальный человек! Как бы я выжил, если б мне от природы досталось такое тело? Бр-р, даже представлять страшно!
Я боялся, что старики затискают юных гитаристов до смерти, так уж они кинулись их благодарить. А Женя еще и домашний торт притащила: я не видел, но так понял, что испекла его она сама. И украсила красиво… Наверное, целый вечер угробила! Хотя чем ей еще заниматься?
Торт вышел вкусным даже на вид, мне даже захотелось попробовать, а уж и стар и млад нахваливали стряпуху на все лады. Вот кто она — стряпуха! Круглая, мягкая, веселая… Передник пошел бы ей больше гитары, почему она не смогла сделать правильный выбор?
Правда, когда Женя играла, я невольно заслушивался. А потом, вспоминая, представлял, что она сидит в моей комнате и играет только для меня. Такого не было и никогда не будет, но эти невинные фантазии чем-то грели мне душу.
Старикам она души точно отогрела в тот день, хотя любое Женино появление в пансионате — как восход солнца после полярной ночи. Меня больше поразила та самая унылая Полина! Видно, Женя так выгуляла девчонку в лесу, что она исполнила песню Визбора с каким-то божественным вдохновением — звуки протянулись над головами слушателей солнечной паутиной. И все лица озарились, помолодели на глазах, ведь каждый вспомнил того, кто сказал ему или сам произнес эти слова: «Милая моя…»
— Милая моя, — вдруг сорвалось с моих губ. — Да ты просто волшебница!
Я сам поразился, услышав эти слова, обращенные, конечно, не к маленькой девочке, а к Жене… Хотя и к ней — с какого перепугу?!
Никакого любовного и уж тем более сексуального подтекста не было в том, как я назвал ее. Это было просто немыслимо! Но она действительно милая. Солнышко лесное… К Жене, как ни к кому из моих знакомых, подходил этот эпитет, или как там это называется?
Жаль, их прогулка с Полиной не приснилась мне, но под музыку словно увидел все это: папоротники, теплую сосновую хвою, бурундуков… И не во сне, а в своем реальном мире. И вечно улыбающаяся Женя была среди всего этого тем самым солнышком, которого так не хватает в Москве…
Правда, где живет и она, и все эти старикашки, я так и не угадал. Сибирь, скорее всего, но название города не мелькнуло ни в одном из моих снов. А жаль, я смотрю, веселые люди там живут!
Борис Михайлович, как я понял, — бывший директор их школы искусств, порхал по залу пансионата как седовласый мотылек и без конца повторял:
— Это мои ученики! Вы слышите? Это же мои ученики.
Строго говоря, ученики были Жениными, но, понятно, она и слова поперек не сказала. А детки только ухмылялись, потупив глаза, видно, Женя им строго-настрого запретила болтать лишнего. И уж тем более ржать, хотя на танцующих бабулек невозможно смотреть без смеха!
Может, еще и поэтому в последнее время я стал просыпаться в отличном настроении?
На третье утро после ночи без снов я затосковал. Вот уж не думал, что буду скучать по этой плюшке… Самое странное, что я не высыпаюсь, не видя Жени, точно всю ночь ищу ее, бегая по разным реальностям.
— А вдруг она существует в нашей?!
Я так и застыл, не донеся до рта уже третью чашку кофе — глаза просто слипаются! В моем офисе никого нет, совещание начнется через пятнадцать минут, есть время собраться с мыслями.
Осторожно опустив чашечку, я сделал глубокий вдох, и в голове слегка прояснилось. Ну и что? Даже если каким-то невообразимым образом мне удается во снах видеть то, что реально происходит с другим человеком в каком-то неведомом городе, не стану же я искать эту Женю, лишь бы убедиться: я, мать вашу, ясновидящий! Или как это называется?
Была бы она девушкой неземной красоты или хотя бы симпатичной, я, может, и пустился бы на поиски, но это мне вообще не нужно. Почему же, черт возьми, я скучаю по дурацким снам?!
Тут меня бес толкнул под руку, не иначе, и я произнес вслух:
— Женя, если ты слышишь меня, не сердись. Ты ведь больше не снишься потому, что считаешь меня убийцей? Хоть и несостоявшимся… Ну да, Горланов жив, я его не тронул. А может, стоило? Что, если я призван освободить наш мир от этой нечисти? Вдруг они продолжают убивать? Или бьют своих жен? Детей? Им могло понравиться издеваться над беззащитными после того… После моего брата. Что скажешь?
Оставалось дождаться ночи. Лишь она могла принести ответ…
Несколько дней я блуждаю в сумрачных лабиринтах между двумя мирами, спотыкаюсь об ужас, который то и дело вырастает передо мной буграми, мягкими, как человеческое тело. Вроде бы оно осталось в той ночи, когда Макс приснился мне в последний раз… И можно с облегчением вздохнуть: я избавилась наконец от наваждения.
Только ничего похожего на радость я не испытываю. Это внове, ведь мир всегда улыбался мне, и я старалась отвечать тем же. А теперь мои губы точно свело судорогой… Все это ужасно глупо, ведь никакого убийства на самом деле не произошло. Нельзя же, в самом деле, принимать ночные кошмары за чистую монету!
Я твержу себе это, но не могу убедить. Слишком натуралистическим видится зрелище: перекошенное от ненависти, побагровевшее лицо Макса, вмиг ставшее уродливым, нож в руке… Самого момента убийства я не увидела, мое сознание пощадило меня, пробудив, но воображение с легкостью дорисовывает картинку.
От этого я не могу толком спать, вскакиваю ночами, так и не поймав сон. Твержу себе, что это к лучшему. Счастье же, если я больше никогда не увижу Макса! Ни во сне, ни наяву. Страшный, жестокий… даже не человек — зверь!
— Женечка, что с вами?
Не сразу понимаю, что это мне, продолжаю спускаться по школьной лестнице, мне же пора домой… Потом спохватываюсь, нахожу взглядом Каширского, который смотрит на меня сверху, перегнувшись через перила. В первый момент его лицо кажется незнакомым — я ни разу не видела Ивана Петровича настолько взволнованным.
— Что у вас случилось?
— У меня? — удивляется он. — Это у вас, похоже, что-то случилось. Не реагируете на приветствие, никого не замечаете. Что стряслось, Женечка?
Ему ни к чему это знать, но я отвечаю честно:
— Плохой сон приснился.
— И только-то? Ну вы даете, голубушка… Неужто до сих пор не знаете, как поступать в таком случае?
Ему удается меня заинтриговать, я даже поднимаюсь к художнику, чтоб он не кричал сверху. Иван Петрович разглядывает меня с сожалением и, понизив голос, учит, как смывать после пробуждения дурные сны.
— И это помогает?
— Слышу сомнение в вашем голосе, — хмыкает он. — А между тем со мной это безотказно работает уже… Сколько там мне лет?
Это не кокетство с его стороны, Каширский действительно не из тех людей, которые считают года. Ему точно за пятьдесят, а точнее — кому какое дело?
— Спасибо, — я говорю это от души. И вспоминаю: — Как там мой Мишка?