Не заметив меня в машине, Матвеенко направился к убогому пикапу, и я решил не устраивать разборки на виду всего двора, лучше поехать за ним, проследить, чем живет это отродье. Я подождал, пока он свернет под арку, и тогда рванул следом, едва не задев неповоротливую бабку, которая шествовала прямо посреди дороги. Вслед мне понеслись проклятья: я расслышал их потому, что не включал радио — не хотел отвлекаться.
Не удержавшись, я опустил стекло и высунул руку с выставленным средним пальцем, хотя бабка вполне могла не знать значения этого жеста. Или не такая уж она и старая? Разглядывать было некогда…
Был риск, что Матвеенко уже ускользнул, но мне повезло (чудесный лес продолжал работать!), и я сразу же заметил его на перекрестке — его серый пикап стоял у светофора. Повернув направо, я пристроился за такси, которое от нужной мне отделяли три машины, и слегка расслабился: теперь не потеряю.
— Куда тебя несет субботним утром? — размышлял я вслух, чтобы мысли не уплыли в другом направлении. — Работаешь в выходной? Где, интересно? На Стене ты ляпаешь ошибки, значит, не больно грамотен… Ты охранник? Или торгуешь каким-нибудь барахлом?
На самом деле это не особо меня интересовало, я просто занимал время и старался перестать нервничать, не отвлекаясь от Матвеенко, но вместе с тем думая не о предстоящем убийстве. У меня был с собой старый охотничий кинжал в кожаных ножнах, лежал в бардачке. Откуда он взялся, я уж и не помнил, но всегда возил на всякий случай… Правда, до сих пор нож мне не пригодился.
Серая машинка явно стремилась к выезду из города, и наша неспешная поездка норовила перерасти в настоящую погоню. Может, мне просто подстроить аварийную ситуацию, чтобы этот гаденыш задергался и не справился с управлением? Только рядом с Москвой вряд ли найдется достойная пропасть, куда можно его подтолкнуть… А если он улетит в кювет, ничего с ним не случится. Жаль, мы живем не в безумно-прекрасном краю высоких гор и жутковатых извилистых дорог!
Вскоре на глаза мне попался указатель на поворот к клубу парашютного спорта, и пикап, не раздумывая, свернул по стрелке.
У меня вырвалось:
— Быть не может!
Это было слишком хорошо для меня, слишком просто… Я даже рассмеялся: да мне и делать практически ничего не придется! Пробраться внутрь, улучить момент, когда Матвеенко начнет собирать парашют, отвлечь его чем-то и подрезать лямку. Или изменить сборку… Это ведь важно, чтобы парашют был уложен правильно? Никаких ударов кинжалом, никакой крови… Мог же он сам ошибиться? Вполне. Все именно так и подумают.
— Но какой в этом смысл?!
Я чуть не ударил по тормозам. Вот срань… Если я не запачкаю рук, вся моя идея мести рассыплется прахом, ведь Матвеенко даже не поймет, почему умирает. Обосрется от страха, и только-то! Даже не вспомнит мальчика, которого запинал до смерти… Ребенка, молившего о пощаде и не дождавшегося ее. Моего брата.
Догнать его не стоило труда. Подрезать, выволочь из машины… А дальше? Что, если он окажется сильнее меня? И не он, а я буду захлебываться кровью на обочине, пока не сдохну, не дождавшись ни милости, ни помощи. В этом уж точно нет никакого смысла… Не только потому, что мне не хочется умирать (точно не хочется? хохочущий смайлик!), а из-за того, что бессмысленная гибель все опошляет. А меня мутит от одной мысли о том, насколько моя поганая жизнь была по-лермонтовски пустой и глупой шуткой… Еще и смерть станет такой же? Лучше уж быть застреленным полицейским во время погони после того, как я сведу счеты с этим козлом.
— Что же делать?
Этот возглас отчаяния слетел с губ против моей воли, я тут же пожалел о том, что позволил Жене понять, какой сумбур царит в моих мыслях. Это ведь неправильно, чтобы Винни-Пух был невысокого мнения о Кристофере Робине. А у нас пока что складывается как-то так…
Я до того разозлился на себя за это, что вдавил педаль газа с такой яростью — колено заболело. Классно я буду смотреться волочащим ногу и размахивающим кинжалом! Матвеенко первым и уржется… А я хочу, чтобы он рыдал кровавыми слезами.
Прощай же… Алоха!
Меня словно шибанули по голове, но не больно, точно в детстве подушкой. Как Женин голос прорвался сюда, в мою реальность?! Эти стихи читал ей тот парень, давший стрекача от страха перед темной силой, всколыхнувшейся в Жениной душе… Но почему-то я слышал в те минуты ее голос, словно вялый Гоша являлся лишь куклой, разевающей рот.
Что еще там было, в тех стихах?
Утянет ядро непрощения вниз –
Какая тоска…
Ну прощай же! Пока…
Ядро непрощения? Будто про меня сказано… Хотя, кажется, это все сочинила та дурацкая старушка, вертевшая костлявыми бедрами перед бывшим директором Жениной школы искусств. Фу!
Только почему же — прощай?
— Ты не придешь больше, если я убью его?
Никто мне, конечно, не ответил…
Но я уже остановил машину, вышел возле проселочной дороги, уходящей в лес, машинально сделал несколько шагов. Передо мной дышал, пугал шорохами, попискивал, постукивал дятлом другой мир, полный жизни и ее простых тайн. Тот самый Чудесный Лес, в сердцевине которого, может, и прятался мой медвежонок, мой несостоявшийся приятель, друг, которого я намечтал. Мне ведь всегда было плевать: толстый он или худой, умный или наивный, может он от отчаяния схватить палку или нет…
Он это или она.
Ведь друг может быть любым, главное, чтоб он успел остановить тебя от желания вонзить кинжал в свое собственное сердце. А именно это я и собирался сделать… Так ведь?
Макс все же доехал до того парашютного клуба, но я уже понимала, что Матвеенко он не тронет. Ему просто нужно было своими глазами увидеть, кем тот стал. И показать мне… Мы ведь уже поняли, как это работает и на что стоит просто посмотреть, а о чем сказать вслух. Стоя у леса, Макс не произнес ни слова, но почему-то казалось, будто он думает обо мне. С чего бы?
Единственное, что он говорит, возвращаясь к машине:
— Хорошо. Твоя взяла.
Кому это? О чем?
Я могу только предполагать и надеяться, что эти слова адресованы мне и в них скрыт тот самый сакральный смысл, какой хотелось уловить…
Николай оказывается вовсе не зверем, а инструктором новичков. В его группе много подростков — таких, каким он был в детдоме, когда позволил обжигающей обиде на жизнь выплеснуться на ни в чем не повинного ребенка.
Глазами Макса я смотрю, как заботливо Матвеенко наставляет их, и думаю с облегчением: «Он больше не Зверь». А тот весьма требовательно учит ребят правильно складывать парашют (словно считав замысел Макса!). Хотя улыбается Николай скупо и редко, мальчишки смотрят на него с обожанием, и Макс тоже замечает это. Не может не заметить.
А Матвеенко замечает его… Щурится с подозрением:
— Вы к кому?
— Да я так, — небрежно бросает Макс. — Осматриваюсь. Думаю, может, попробовать, каково это…
Оставив парашют, Николай велит ничего не трогать без него и направляется к Максу, лицо которого каменеет, и я боюсь, что он все же не сдержится. Хорошо хоть нож оставил в машине! Достал из бардачка, повертел в руках и швырнул обратно. Даже если он вскипит и даст убийце брата в морду, тот же не скончается от этого…
Кажется, Макс думает о том же и закладывает руки за спину, чтобы не сработали безотчетно. Если старые дружки предупредили, то Матвеенко ждал появления Макса, потому и держится настороженно. Они могли просто сказать:
— К тебе явится красивый парень.
Тут не ошибешься…
Или так не принято говорить, если не хочешь прослыть геем? Кроме своего папы, я почти не имела дела с мужчинами, мне ли судить? Поэтому я не могу даже предположить, что сейчас произойдет, как поведет себя каждый из них?
— Хотите записаться на курсы? — уточняет Матвеенко.
В голосе его не слышно и намека на доброжелательность, с какой, по идее, должны встречать нового клиента. Все же его предупредили…
Макс отзывается так же холодно:
— Пока раздумываю.
— Боитесь?
Я вздрагиваю: если Николай будет продолжать в том же духе, то выведет Макса из себя, это не так уж и сложно. Правда, пока он держится:
— Взвешиваю все за и против.
Но звучит это, как мне кажется, угрожающе. И Матвеенко, видно, тоже улавливает нотку, от которой мороз бежит по коже, поэтому меняет тон и чуть ли не улыбается:
— Группа для взрослых занимается по воскресеньям. Приезжайте завтра.
Макс делает движение головой — то ли выражает сомнение, то ли уворачивается от удара, который был только задуман.
— Это вряд ли, — говорит он. — Мне нужно все решить сегодня.
У меня вдруг мелькает жутковатая мысль, что у него может быть с собой что-то и похуже ножа. Но вовремя вспоминаю: на входе в клуб Макс проходил через турникет и ничего не пищало.
Николай тоже меняется в лице — очередной приступ внутреннего напряжения. Его желваки так и бегают под кожей, на мой взгляд, Макс держится лучше, по крайней мере, его лицо не выдает панику.
— Давно вы здесь? — спрашивает он, спокойно оглядывая большой зал, где столпились ребята.
Те болтают о своем, смеются над чем-то, не подозревая, какая драма бесшумно разворачивается в двух шагах от них. Матвеенко следит за взглядом Макса, будто это может чем-то помочь ему. Его голос звучит приглушенно, ему явно не хочется втягивать в разговор своих подопечных.
— Лет пять уже. Нет, еще четыре. У меня тогда… Ну, неважно!
Но Макс оборачивается с интересом:
— Что произошло пять… Нет, четыре года назад?
Тот ощетинивается, отступает в тень:
— А вам зачем?
— Что-то очень важное? — не отступается Макс.
Через силу сглотнув, Николай признается:
— Мой брат погиб. Прыгнул с парашютом… Не здесь, в другом клубе.
— Брат, — повторяет Макс.
Не могу понять, что звучит в его тоне — злорадство или растерянность? Я слышу, как в его мыслях бряцает: «Брат за брата», и пытаюсь внушить ему: Андрей отомщен, бог все уже решил за тебя. Отступись…