— Помощь не нужна?
Я чуть не фыркнул в трубку — чем он способен помочь сантехнику?! Но отозвался с въевшейся в горло приветливой вежливостью:
— Нет, спасибо. Думаю, специалист справится.
В этот момент отец уже отвечал кому-то другому. Я отбил звонок первым…
Тамара меня удивила: едва шагнув через порог, она слегка сжала мое лицо ладонями, и взгляд ее опасно помутился.
— Мне бы только смотреть на тебя…
Эта строчка из Есенина меня просто добила. Вот уж не ожидал, что следователь читает стихи! И еще меньше ожидал совпадения ее чувств с настоящей любовью. Впрочем, как там было с чувствами у самого поэта, тоже еще вопрос…
У нее вырвался смешок:
— А ты покраснел! Боже, как мило… Ты ведь даже не догадываешься, какое это наслаждение — просто смотреть на тебя? Думаешь, я в постель тебя потащу? Отрабатывать придется?
Именно так я думал и в общем-то не имел ничего против, она ведь не была уродливой старухой. Но что-то подсказало мне: сейчас лучше промолчать…
Покачав головой, Тамара повторила с такой тоской, что мне стало не по себе:
— Мне бы только смотреть на тебя… Эти глаза, эти губы… Зачем Господь создает лица, от которых невозможно оторвать взгляд?!
«Она выпила с утра? — заволновался я. — Тогда говорить о деле бесполезно».
Но от нее только слегка пахло духами.
— Прости, — единственное, что я смог выдавить.
— Это ты прости. Глупо!
Внезапно оттолкнув меня пальцами, Тамара отошла к окну и отвернулась. Я заметил, что она стала сутулиться, но мне совсем не хотелось думать, будто это какие бы то ни было переживания, связанные со мной, навалились на ее плечи непомерным грузом.
Глядя во двор, она проговорила почти незнакомым мне голосом:
— Понимаю, что не стоило так внезапно обрушивать на тебя все это. Ты же не подозревал ни о чем, верно?
Это был риторический вопрос, она сама понимала, что мои отношения с женщинами никогда не предполагали глубины и привязанности. Поэтому я снова промолчал, а Тамара продолжила:
— Зачем тебе знать, каково это — жить в ожидании звонка? Прислушиваться и твердить: «Позвони! Позвони…» Сердце нанизано на нить этой мольбы, как чурчхела, и твое молчание тянет ее и тянет. Разрывает изнутри…
Хорошо, что она не видела, как я поморщился. Не удержался, ведь это прозвучало чертовски напыщенно, не похоже на нее, но я не посмел перебить. Похоже, эти фразы отстаивались в ее мозгу довольно долго, она успела выучить их наизусть и теперь произносила с легкостью, хотя они не ложились на язык.
— Что стоит тебе просто набрать мой номер? Даже если не позовешь, хоть голос твой услышать. Но ты никогда не звонишь, если тебе ничего от меня не нужно.
«И сейчас тоже», — стало даже неловко за себя. Но что я мог с этим поделать? Мне действительно никто не был нужен — ни Тамара, ни любая другая. Может, во мне все окаменело, когда единственная женщина, которую я любил, умерла ради жизни другого? Бессмысленная жертва, он продержался на этом свете немногим дольше. Ведь без нее это не жизнь…
Не дождавшись от меня никаких слов, Тамара медленно повернулась, вид у нее был виноватый и потерянный. Я подошел и обнял ее — что еще можно было сделать? В возникшей близости не было даже оттенка влечения, мне просто хотелось утешить ее. Конечно, это нельзя сравнивать, но я представлял, каково это — любить человека, который никогда тебе не ответит. Правда, у Тамары все же оставалась толика надежды, пока я был жив…
Ее слезы просочились сквозь ткань моей домашней футболки, но я не уговаривал Тамару не плакать. Она была сильной женщиной и занималась мужской работой. Если уж дала слабину, значит, действительно была на пределе. И надо было позволить ей хотя бы выплакаться, вдруг полегчает?
Неожиданная мысль удивила меня самого: «А что сделала бы Женя на моем месте? Она же вечно всех поддерживает и вытаскивает из пропасти…»
И точно подсказка от нее прилетела — родилась идея!
Погладив Тамару по голове, я тихо произнес:
— Давай у нас с тобой будет ритуал: каждый четверг будем встречаться в той кофейне в Лаврушинском переулке, где мы познакомились? Скажем, в шесть вечера. Просто увидимся, поболтаем.
Я имел в виду, что она сможет насмотреться на меня, если ей это так нужно, и жить этим еще неделю, потом еще… Но сказать напрямую у меня язык не повернулся.
Однако Тамара угадала непрозвучавшее, и заплаканные глаза ее прояснились.
— И так будет всегда?
— Пока тебе не расхочется меня видеть, — заверил я.
Она медленно втянула воздух и расплылась в улыбке, точно я выдернул из ее сердца ту злосчастную нить, и облегчение помогло ей расправить плечи. На всякий случай я заверил:
— Я не нарушу нашу договоренность. Только если сломаю ногу или…
— Прекрати! — вскрикнула она уже без прежнего надрыва, даже рассмеялась без голоса. — Не хочу даже мысли допускать, что с тобой может такое случиться.
— Ладно. Ничего со мной не случится.
— А почему именно по четвергам?
В ней уже проснулся следователь, которому непременно нужно было до всего докопаться. Я ответил уклончиво:
— Надо реабилитировать этот день чем-то хорошим. Однажды в четверг со мной случилось… Ну, кое-что случилось. С тех пор я ненавижу этот день недели.
Мне показалось, будто она поняла, о чем речь. Молча кивнула, оторвалась от меня и, вытирая щеки, прошлась по комнате. Голос ее зазвучал по-деловому:
— Так что у тебя стряслось?
Я не стал темнить и заявил напрямую:
— Мне нужен сравнительный анализ ДНК.
— Кого с кем?
— Меня. С одним мальчиком.
Резко обернувшись, Тамара вздернула брови:
— Ты подозреваешь, что он твой… Кто?
— Сын.
— А его мать не говорит правды?
— Эта сука бросила его в роддоме. Я даже ничего не знал о нем!
От нравоучений она, к счастью, удержалась. Только уточнила:
— Где он сейчас?
Когда я выложил все, что знал о Саше Котикове, она записала это в блокнот и проговорила сдержанно:
— Попробую. Где моя сумка?
— А у тебя с собой эти штуки для этого… как его?
— Соскоба с внутренней щечной поверхности полости рта, — ответила Тамара четко. — Да, пробирка и палочка у меня с собой. Считай, тебе повезло… Или подсознание велело мне подготовиться.
— А как ты поступишь с… с Сашкой?
— Это не твоя забота.
Я вздрогнул от неожиданности, но следом почувствовал облегчение: мои заботы взял на себя человек, который точно все сделает правильно. И не причинит мне зла — в Тамаре я был уверен.
Поэтому без опаски разинул рот, и она поскребла изнутри мою щеку. Упаковала пробирку и неожиданно двинулась к выходу. Я растерялся:
— Уже уходишь?
Она небрежно бросила через плечо:
— А ты всерьез думал, что я погоню тебя в постель против твоей воли? Я же сразу сказала, чего хочу больше всего… И ты обещал, что у меня будет возможность смотреть на тебя.
— Будет, — заверил я.
Волна благодарности захлестнула меня, и на пороге я снова обнял ее. Больше Тамара не плакала, и был риск, что в ней пробудится желание, но она отстранилась первой и подарила мне родственный поцелуй в щеку:
— До четверга.
Закрыв за ней дверь, я подумал, что Фрейд сильно преувеличивал силу сексуального влечения. Порой любовь способна выбраться из постели и воспарить над ней…
Я чувствовал себя почти счастливым.
Я не сразу сообразила, что Макс перестал мне сниться…
Мои мысли, мое сердце, все мое существо теперь занимает Гоша, и эти ощущения абсолютно не знакомы: никогда прежде мне не доводилось испытывать подобную полноту слияния с другим человеком. И папу, и Милку я любила совершенно иначе, ведь платоническая любовь, при всей своей красоте, не будит в человеке телесных — таких мощных! — сил.
Когда Гоша только прикасается, у меня закладывает уши и в голове поднимается звон, словно мое тело взмывает в высоту и торжествует, ощущая незнакомую легкость. Почему-то я даже не испытываю сомнений: он любит меня в истинном смысле этого слова, а не просто хочет взять то, что плохо лежит и никому больше не нужно.
Когда мы впервые остаемся вдвоем в нашей пустой квартире, я не испытываю ни неловкости, ни страха. Хотя сразу понимаю: сейчас наконец случится то, что с моими ровесницами произошло еще лет десять назад.
Я толком не представляла, как вести себя в постели, ведь эротические эпизоды фильмов показывали девушек изящных, ловких, а мне уж точно не стоило подражать им. Так и раздавить Гошу недолго… Но оказалось, что в реальности все гораздо проще и нежнее, чем на экране. Или это мне с Гошей так повезло?
— Любимая, — выдыхает он мне в шею, когда снова удается заговорить. — Какая же ты чудесная…
А я просто глажу его лицо, которое теперь стало для меня самым прекрасным. Пусть Гоша не так красив, как Макс…
Макс!
Кажется, я вспоминаю о нем впервые за последнюю неделю. Или даже две?!
В моей душе начинают копошиться угрызения совести, точно я бросила друга в трудную минуту, так и не выяснив — не стал ли он убийцей? И как он поступит с ребенком, отцом которого, возможно, является? И вообще, что происходит с ним сейчас?
Но надеяться на то, что Макс явится ко мне во сне только по моему хотенью, было глупо. В обычной жизни чудеса так не работают, а эти сны, как ни крути, принадлежали к разряду необъяснимого. Не стоит и вспоминать о нем, ведь этим ничего не изменишь.
Но прежде чем окончательно отогнать мысли о Максе, я с благодарностью думаю, что именно он, его скрытая от других (но не от меня) необузданность сделали меня храбрее и решительнее. И то, что я шагнула навстречу Гоше и отдала ему всю себя, не спрятавшись за гигантской кучей собственных комплексов, тоже не случилось бы, если б Макс не пронесся сквозь мои сны шаровой молнией.
Красивый, несчастный, безумный…
Только Милане я признаюсь в том, что он покинул мои сны. Она задумчиво выслушивает меня, и лицо ее вдруг начинает сиять: