Накинув куртку, я выскочил из дома и рысцой пересек пустой двор, где дворник-таджик уже установил новогоднюю елку и даже навесил на нее игрушки. Можно поспорить, это была для него самая приятная работа за последние месяцы!
Но разглядывать украшения я не стал: ветер подгонял в спину, заставляя втягивать голову в плечи. В какой-то момент мне даже захотелось вернуться домой, но я уже заскочил под арку и смог перевести дух — здесь, по крайней мере, не моросило в лицо.
Я прикинул: до магазина оставалось всего-то метров двадцать, стоило продержаться, чтобы потом покайфовать перед телевизором. И я заставил себя сделать последний рывок! Но на повороте из-под арки на улицу (не скажу какую!) со всей дури врезался в кого-то…
Шибанувшись лбом, жертва — я даже не разглядел кто! — поскользнувшись, так и рухнула у моих ног. Я же только взвыл от души на всю улицу:
— Черт бы тебя побрал!
Девушка, которую я снес, рухнула на бок и скорчилась от боли. Так себе сказочка началась, ничего не скажешь…
На ней было длинное малиновое пальто с капюшоном в стиле Констанции Бонасье, и лица ее я в первый момент не разглядел. Да и не пытался — у меня башка загудела от боли.
А девушка копошилась на тротуаре, пытаясь встать, и причитала:
— Локоть… Ты мне локоть сломал, придурок!
— А ну, тихо!
Приказной тон в таких случаях лучше уговоров — моментом приводит в чувство.
Притихнув, девушка сдвинула капюшон и почему-то ойкнула, увидев меня. Ей мерещился вурдалак какой-то? Глаза у нее стали как у испуганного олененка, и, встретив этот взгляд, я неожиданно открыл рот. В прямом смысле. Только не сразу понял, почему губам стало холодно, а щекам жарко. И руку протянул скорее машинально, ухватил ее ладонь, облаченную в перчатку, замер…
Но тут вспомнил, что она кричала про локоть, наклонился, подхватил ее под мышками и легко поставил на ноги. Она оказалась легкой и тоненькой, хотя и высокой — всего на полголовы ниже меня. Не дай бог — модель! Были у меня модели, хватит…
В вытянутых к вискам газельих глазах теперь мерцал не испуг, а изумление, хотя я не понимал его причины. Рука потянулась поправить короткие темные волосы, но, видно, боль дала о себе знать, и мягкие губы (свои!) жалобно дрогнули:
— О-о…
Я очнулся:
— Больно? Простите-простите! Давайте я отвезу вас в травмпункт?
Она испуганно мотнула головой:
— Ой, не надо! Не люблю я больницы. — Ощупала локоть. — Надо посмотреть… Думаю, это просто ушиб.
— Пойдемте ко мне? Моя квартира в этом доме. — Я указал большим пальцем через плечо. — Клянусь, я не маньяк! Вы уйдете от меня в любой момент.
— Как вас зовут? — В ее голосе прозвучал аккорд из требовательности и надежды, точно от моего имени зависело нечто важное.
По привычке я выдал краткую форму имени:
— Макс.
Теперь ее губы раскрылись, во вздохе послышалось облегчение, и это показалось мне довольно странным. Может, она какая-нибудь ясновидящая? И ждала встречи с мужчиной с моим именем?
Да что, блин, за чепуха в голову лезет?!
— А я — Мила. — Она уставилась на меня пристально, будто ждала, что я узнаю ее. — Милана.
— Будем знакомы.
В том, что я без разрешения накинул ей на голову капюшон, не было с моей стороны бесцеремонности. Хотя я и сам не понял, с чего меня вдруг озаботило то, что Мила может замерзнуть?
— Так ты идешь?
Это прозвучало нетерпеливее и грубее, чем мне хотелось, так я всегда вел себя от смущения. Потому и перешел на «ты». Потом буду ругать себя за это…
Но Милану моя жесткость не задела, она ответила в тон:
— Ты же куда-то спешил? До того торопился, что никого не замечал вокруг себя…
Не удержавшись, я расхохотался:
— Не поверишь! За чипсами.
У нее заблестели глаза:
— Да ладно?
— Вдруг захотелось…
— Боже, — простонала она, — какой ты еще ребенок!
— Я?!
Ее непострадавшая левая рука ухватилась за мой локоть:
— Пойдем.
Край капюшона закрыл от меня лицо, но почему-то мне показалось, что она усмехается:
— Знаешь, я тоже не отказалась бы от чипсов.
— Тогда я отведу тебя домой и сбегаю.
Из-под капюшона мелькнул лукавый взгляд:
— И притащишь кого-нибудь еще? Уже со сломанной ногой… Может, ты человек-катастрофа?
— Нет! Больше никого не притащу, клянусь.
Это прозвучало чересчур пафосно, я сам услышал, но Мила не фыркнула, только отгородилась капюшоном, чуть наклонив голову. Вроде как под ноги смотрит, чтобы не упасть снова… Тактичная.
Я спохватился:
— А ты вообще голодная? Можем рвануть в ресторан.
Вот тут она вскинула голову, и я увидел в ее взгляде такое разочарование: «Как банально…», что тут же выпалил:
— Или я сам что-нибудь сварганю!
Кажется, это ей понравилось:
— Ты умеешь готовить?
— Не веришь? Иногда мне не хочется выползать из своей норы, и я экспериментирую на кухне.
— Успешно?
Я пожал плечами:
— Жив пока.
Ее смех меня порадовал, он не был деланым, как у тех девчонок, с которыми я привык проводить время. Голос у Милы был низким, и смех звучал не особо мелодично, но в этом чувствовалась та естественность, которой мне всегда не хватало.
— Не смогу тебе помочь — с одной-то рукой. Но я не такая уж привереда, так что можно элементарно пожарить картошки.
Я обрадовался:
— Идеально! Жареная картошка получается у меня лучше всего. Я просто ас в этом!
— Почему-то я так и подумала…
— Я похож на Бульбашку?
К ее смеху я уже начинал привыкать, но еще не устал радоваться тому, что Мила понимает меня с полуслова. А ведь мы еще только до подъезда добрели!
Мои мысли убежали вперед, и мне уже рисовалась сцена в лифте, где мы окажемся в замкнутом пространстве. Что ощутим: неловкость или ту мучительную тягу, с которой мне никогда не удавалось справиться? Наутро она проходит…
Проверить это не удалось: на площадке топтались двое пацанов, которых я уже встречал в подъезде, но не представлял, на каком этаже они живут. В лифт нам пришлось зайти вместе с ними, и мальчишки без конца пихались и хихикали над чем-то, чего я уже не мог оценить.
Но разочарование меня охватило лишь в первый миг, а потом я почувствовал невероятное облегчение — ребята помогли мне оттянуть момент, растянуть предвкушение… И оказалось, что просто смотреть друг на друга и молчать в тысячу раз пронзительнее, чем сразу набрасываться с поцелуями.
Ее губы улыбались едва заметно, нежно, точно Милана любовалась мною, как… Ребенком? Так она меня назвала? Обычно женщины смотрели на меня иначе.
Только, как ни странно, это нисколько не задевало меня. Точнее, слегка, едва ощутимо задело, но не обидело. Ее взгляд оживил незримые струны, отозвавшиеся грустной мелодией, которую Женя без труда наиграла бы, а я уловил только минорную тональность.
Вспомнив о Жене, я улыбнулся: странно-то как! Эта девушка ничуть на нее не походила, а меня не оставляло ощущение, словно это Женя пришла ко мне в ином обличье. Как и с ней во снах, я сейчас испытывал малообъяснимое чувство, будто Мила — родной мне человек. Может, именно это и ощущаешь, когда находишь свою вторую половину?
Или это все бред собачий про эти половины и родство душ? Как оно может возникнуть, если мы пять минут назад столкнулись (в прямом смысле) и толком еще не разговаривали?
Мальчишки так и не вышли из лифта, мы покинули его первыми. Я продолжал поддерживать Милану, правда, вряд ли она свалилась бы еще раз. Но меня не оставлял какой-то необъяснимый страх за нее, наверное, так отцы трясутся над своими доченьками.
Хотя Милана была не моложе меня, и это тоже оказалось для меня внове, ведь в нашей клубной компании считалось дурным тоном даже просто обращать внимание на своих ровесниц…
Только мне сейчас было на это плевать!
Пропустив в прихожую, я помог Милане снять пальто, бережно высвободив ушибленную руку. Она взглянула на меня с трогательной робостью:
— А сапоги поможешь снять?
Как будто мне могло стать противно или что-то в этом духе!
Усадив ее на пуфик, я опустился на одно колено, расстегнул замок на левом сапоге и стянул его, не превращая действо в показную сексуальную прелюдию. Просто снял сапог. Потом второй.
Кажется, она оценила, что я не полез наглой мордой к ее мягким коленкам и не стал лапать выше. По крайней мере, в ее улыбке мне увиделось облегчение.
— Пойдем посмотрим твой локоть, — предложил я, вставая.
И направил Милану к кухне, где у меня хранилась аптечка. Ну, если можно так назвать коробку, куда я закидывал все лекарства, какие время от времени покупал.
Быстрым взглядом окинув мои хоромы, она не произнесла ни слова. Молча стянула шерстяную кофту, оставшись в легкой футболке. Плечи у нее были по-мальчишески прямые, но хрупкие. Мне захотелось согреть их ладонями…
Вывернув руку, Мила принялась разглядывать локоть. Я тоже, естественно, сунул нос и, к счастью, открытого перелома не обнаружил. Но локоть посинел до черноты, и кость вполне могла треснуть. А рентгеновским зрением я не обладал.
— Давай все же свозим тебя в травму?
Поморщившись, Мила ощупала локоть ловкими пальцами. Интересно, она не гитаристка? Покачала головой:
— Это всего лишь синяк. Выглядит, конечно, жутко, но острой боли не чувствуется. Если будет ныть, я схожу в больницу, обещаю.
Мне вспомнилось:
— Почему ты их избегаешь? Что-то плохое связано?
Ее темные брови сдвинулись так резко, что и без слов стало ясно: очень плохое. Помолчав, она произнесла, глядя мимо меня в окно:
— Только не подумай, что я пытаюсь тебя напугать или разжалобить… Мой брат утонул. Мама после этого слегла на месяц… Или даже больше? Мы с папой по очереди дежурили у ее постели. Врачи тогда не давали никаких гарантий.
— Но она… поправилась?
— Чудом. Ей не хотелось жить.
«У нее была ты, а ей не хотелось жить?» — это показалось мне немыслимым.