Мила тряхнула головой, вынуждая себя очнуться:
— Извини. Зачем я тебя гружу этим?
— Может, потому, что мне хочется узнать?
Кончики ее губ слегка приподнялись:
— Ты настолько любопытен, Макс? Готов выслушивать первого встречного?
«Ты не первая, но единственная».
Эту дикую мысль я, конечно, не озвучил. Иначе, как тупой подкат, Мила ее не восприняла бы, а я не хотел все испортить в первую же минуту.
Вместо этого я дал ей таблетку обезболивающего и налил холодной воды в грелку, которая, к моему удивлению, тоже нашлась в коробке с лекарствами. Мила прижала ее к ушибленному локтю, но у нее быстро окоченели пальцы. Тогда я положил грелку на стол, а Милану усадил так, чтоб она могла просто положить на нее руку.
— Сиди здесь, а я буду готовить у тебя на глазах, чтобы ты не заподозрила, будто я собираюсь подсыпать тебе снотворное, — велел я, закатывая рукава.
В ее взгляде мелькнула хитринка:
— И для чего это могло бы тебе понадобиться?
— Ума не приложу! Яичницу или омлет?
— Это все, на что ты способен? Ты же обещал картошку…
Я стукнул себя по лбу:
— А, черт! Совсем забыл. Похоже, старею.
— Ты умеешь ее чистить?
Выпятив грудь, я произнес мрачным басом:
— Детка, поверь, я умею все…
Ее смех отныне навсегда поселился в моей квартире: отпечатался на стенах кухни, сверкающей пленкой покрыл стол… Хотя, если честно, я все еще не мог понять, почему Мила произвела на меня такое впечатление? Не сногсшибательная красавица. Это ведь я сшиб ее, если на то пошло.
В происходящем между нами сквозило какое-то таинство… Может, в качестве компенсации за предельно заурядную жизнь природа наградила меня способностью притягивать чудеса? Сначала странные сны, теперь загадочная встреча…
Вроде и не происходило ничего особенного: я чистил картошку, кромсал ее на деревянной доске, рисовал на сковороде ромашку струйкой подсолнечного масла — Милана даже оторвалась от грелки, чтобы взглянуть на это. Подобные действия ежедневно совершают миллионы людей, ну, может, только масляные ромашки не рисуют… Но я впервые делал это для другого человека, и потому все происходящее даже мне самому казалось неким колдовством.
Голова слегка кружилась от ощущения нереальности, хотя мы вели непрерывающийся диалог:
— Мне нравится, как ты подобрал оттенки декора. Не боишься контрастов, но чувствуешь меру.
— Боюсь разочаровать тебя, но это Ольга мне помогала. Жена моего отца. Вторая…
— Вы с ней хорошо ладите?
— Она меня и вырастила, по сути. С ней я провел больше времени, чем с батей.
— Понятно, — это прозвучало вопросительно.
Я вздохнул:
— Хочешь узнать о моей маме? Она умерла, когда рожала моего брата. А его потом убили в детдоме, потому что мой отчим, сучара, не забрал малыша после рождения. Меня спасли от него отец с Ольгой. Вот такая у меня забавная жизнь!
Помолчав, Милана произнесла очевидное, но почему-то это не вызвало у меня раздражения:
— Значит, мы оба с тобой потеряли братьев…
Но я был не готов развивать эту тему и спросил преувеличенно-радостным тоном:
— А ты — дизайнер? Говоришь об оттенках декора со знанием дела. Или я промахнулся?
— Не совсем. Я пишу пейзажи. Иногда портреты.
Моя рука с силиконовой лопаткой зависла над сковородой:
— Ты — художница? Офигеть… В смысле, это прекрасно! Покажешь свои работы?
Она усмехнулась:
— Это вряд ли. Они у меня дома.
— Ага. А дом?
— В Сибири.
У меня дрогнуло сердце. Что за колдовской край эта Сибирь?!
— А здесь ты…
— Прилетела, чтобы пройтись по картинным галереям.
Мне показалось или в ее голосе прозвучала неуверенность, будто Милана хотела ответить нечто совсем другое, только почему-то не решилась? Но выяснять я не стал.
— Слушай, а можно я составлю тебе компанию? Давно не бродил по выставочным залам…
Полуулыбка скользнула от нее ко мне:
— Тебе это правда интересно?
— А ты подумала, что я пытаюсь косить под умного?
— Чтобы чувствовать живопись, не обязательно быть умным. Это же не математика и даже не философия. Все зависит от того, насколько ты подвержен воздействию магии, которую творит художник.
Я отозвался серьезно:
— Похоже, очень даже подвержен… Это я не сейчас придумал. Как-нибудь я тебе расскажу одну фантастическую историю!
— Про себя?
— И про меня тоже.
Она прищурилась:
— Ты рад тому, что она произошла с тобой? Или это печальная история?
На секунду я задумался, но ответил откровенно:
— До сегодняшнего дня я считал ее печальной… А теперь думаю, что все не прошло для меня даром. Значит… Да, скорее, я рад.
Почему-то Мила снова улыбнулась, только уже без утайки, светло и широко. Зубы у нее были не идеальные (явно свои), но улыбка выходила очень милой, в соответствии с именем.
— Я тоже расскажу тебе одну невероятную историю… Позднее. И буду рада, если ты пойдешь со мной, — объявила она с детской торжественностью в голосе, будто соглашалась принять меня в придуманную ею игру. — По крайней мере, мне будет за кого держаться, а то вдруг снова поскользнусь…
— Учитывая, что это я и сбил тебя с ног, звучит сомнительно.
Она смеялась, а я резал салями, выкладывал из баночек оливки, споласкивал крошечные помидорки-черри, накладывал поджаристую картошку и наконец уселся за стол напротив нее. Внезапно мы оба затихли, как выяснилось позднее, подумав об одном: «Это похоже на семейный обед. Как будто мы уже давно женаты и счастливы».
Опустив глаза, Мила подцепила несколько золотистых брусочков, попробовала и кивнула:
— Вкусно. Ты действительно умеешь это делать.
Другой девушке я непременно намекнул бы, что умею не только это, но слова застыли у меня на языке, и удалось распробовать их кисловатую пошлость прежде, чем Мила услышала их.
Я только кивнул:
— Спасибо. Надеялся, что тебе понравится.
— Лучше чипсов!
— Даже так? — Теперь мне стало смешно.
— Ты собирался посмотреть какой-то фильм?
Меня слегка огорчило, что я так предсказуем…
— Угадала.
— Это было не сложно. А что именно?
— Может, это не в твоем вкусе…
Закинув оливку, она покатала ее во рту, выжидая, потом возмутилась:
— Да говори уже!
— Знаешь такого режиссера — Мартина Макдонаха?
Ее губы приоткрылись:
— Ты тоже его любишь?
— И ты?
Сплюнув косточку, Мила проговорила, разглядывая ее:
— Мы с подругой пересмотрели все, что он снял… Ей больше всего нравятся «Три билборда»…
«И Жене тоже», — внезапно вспомнилось мне.
— А я не могу выбрать.
— Тогда ты готова встретиться с психопатами?
Она расхохоталась:
— С удовольствием!
И я тоже получил несказанное удовольствие, хотя оно было совсем иного рода, не такое обычно доставляли мне девушки. Но в этот невероятный день я смаковал каждую минуту, проведенную рядом с Милой. Не на ней и даже не в обнимку, а просто рядом на диване во всю стену, который и не такое знавал…
Я даже не делал попыток подобраться к Милане поближе, потому что ее ушибленный локоть оказался как раз с моей стороны. Не знаю, может, она специально так села… Но мне было страшно задеть его и причинить ей боль. И это тоже было совершенно не знакомое мне чувство.
Мы не занимались любовью, даже не поцеловались ни разу, но вместе смеялись и плакали, и это оказалось лучше всего, испытанного мною до сих пор. Это было состояние блаженной, абсолютной гармонии.
Разве не этим должны заканчиваться сказки?
Впрочем, у нашей лишь начало…
Украдкой поглядывая на Милу, я молился про себя лишь о том, чтобы сказка не оказалась страшной или печальной. И почему-то опять на ум пришла Женя: как-то она обмолвилась, что любила в детстве печальные сказки. Я подумал тогда: «Ну, это понятно! Ее ведь не полюбит прекрасный принц, какой бы она ни была доброй и умной. Это было бы неправдоподобно даже для сказки…»
А сейчас я больше всего боялся, что сам не смогу стать тем самым принцем.
Впервые мне предстоит провести новогоднюю ночь без Милки… Обычно после полуночи она прибегала к нам, потому что ее родители отправлялись спать, прослушав бой курантов и выпив шампанского. И мы вдвоем развлекали до утра папу, не отпуская его спать. Уверена, он был счастлив…
Но на этот раз Гоша приглашает нас к себе, и это знак того, что жизнь меняется — есть же примета: как встретишь Новый год, так и проведешь. Его мама не против нашего визита, по-моему, ей даже не терпится познакомиться. Причем не столько со мной, сколько с папой, ведь она уже много лет в разводе. Это забавно, но мой сдержанный папа тоже почему-то разволновался, хотя вроде бы не его судьба решается… Впрочем, разве мы с ним перестали быть единым целым?
Правда, сегодня я готовлюсь к другому событию: мы с учениками даем очередной — предновогодний! — концерт в пансионате, где работает и Гоша. Роль вишенки на торте будет играть крошечная Ася, которую старики наверняка осыплют аплодисментами и конфетами. Впрочем, они добры ко всем ребятам, которых я привожу. Многие из них других детей и не видят…
Гитару и Асю за руку тащит ее бабушка, которая шустрее меня, а я слежу за остальными учениками. Среди них и не мои — вокалисты, которые всегда украшают концерты, хотя Гоша уверяет, что готов слушать часами только мой «колдовской», как он говорит, голос. Мне хочется верить.
Подумав о нем, я невольно ускоряю шаг, и дети начинают роптать. Но Асина бабушка прикрикивает на них командным тоном, и глаза ее сверкают поверх узких очков:
— Молчать!
Встретив мой удивленный взгляд, она усмехается, заправляя за ухо короткие светлые волосы:
— Привычка. Я работала в школе для малолетних преступников. С теми ребятами по-другому нельзя. — Она вздыхает с каким-то мечтательным видом. — Очень они меня уважали… Пока я распоряжение не дам, ничего делать не хотели. Сейчас боюсь по ресторанам ходить — обязательно кого-нибудь из них встречу. Они же орут на весь зал: «Любовь Степановна, здрасте! Узнали?» И обниматься бросаются. А сами все в тюремных наколках… Это вам не обычные татухи. Хоть под землю!