– Не мели чушь, – раздражённо одёргивает его входящий в этот момент брат. – Кто ж знал, что мужик этот сердечником окажется?! Если кто пронюхает, что мы к его смерти руку приложили, нам крышка. Посадят как миленьких, так что сопли подбери и хоть изредка думай, что несёшь!
– Думать надо было, когда ты нас в это всё впутывал. Я говорила, что лёгких денег не бывает.
– Умная самая? – толкает меня в плечо Стас. – Забыла из какого дерьма мы тебя вытащили?
– Лучше б мимо прошли, – виновато смотрю в застывшее лицо Егора, справедливо признавая, что в таком случае он бы сейчас был жив. На мне будто проклятье висит, притягивать сплошные беды.
– Пошли, давай, пока ещё что-то не стряслось. Дома хныкать будем, – тянет мою руку перепуганный Дима. Его кожа сплошь покрыта веснушками, будто он через сито загорал, а бледность лишь подчёркивает эту особенность, добавляя его внешности ребячества. Вылитый озорник Антошка, герой советского мультфильма. Я вдруг ловлю себя на мысли, что братья Майоровы, не настолько отмороженные, какими представлялись мне все эти два года. Да, они не самые добропорядочные парни, тем не менее, человеческая смерть им точно в диковинку.
Добравшись до моего двора, долго молчим. Стоим под бетонным козырьком подъезда, избегая встречаться взглядами. Если божественное правосудие всё-таки существует, то он сию минуту должен обрушиться на наши повинные головы. Хотя, расплата редко бывает мгновенной. Наверняка нам дадут отсрочку, чтобы мы осознали сполна всю чудовищность содеянного и тряслись от страха в ожидании кары, как загнанные в клетку крысы.
– Кира, ты хорошо подумала? – наконец подаёт голос Дима, прикуривая сигарету. – По-моему ночевать одной плохая идея.
– Решил закончить то, что другие не успели?
– Боюсь руки на себя наложишь, дура.
– А ты не бойся, – негромко прокашливаюсь, в надежде отвлечь его внимание от своего дрогнувшего голоса.
– Я бы не зарекался, – угрюмо бормочет Стас, пересчитывая отнятые у Егора деньги. – Говорят, самоубийцы бывшими не бывают. Вот, держи, Кира, твоя доля. Или уже не нужна?
– Не дождёшься, – выхватываю зажатые в вытянутой руке купюры и прячу их в сумочку, с неприязнью отмечая его издевательскую усмешку. Стас старше нас с Димой на три года и отличается от своего брата нездоровым цинизмом, граничащим с грубостью. Отношения у нас никогда особо не клеились, да и познакомились мы при обстоятельствах совсем не располагающих к взаимной симпатии. Тем не менее, глотки друг другу покамест не порвали, что уже само по себе великое достижение.
– Надумаешь сигануть с крыши – не забудь написать, куда бабки прячешь. Порадуй друга.
– Был бы другом – порадовала бы. А так, перебьёшься.
– Да хватит вам! – встревает Дима, взявший в привычку нас разнимать. – Накатим и по домам, мне с утра с отцом на дачу ехать
– Я не пью.
– Сегодня пьёшь, – упрямится Стас, вынимая из-за пазухи бутылку водки и три пластиковых стаканчика. – Не заставляй меня вливать это в тебя насильно. Ты знаешь, я могу.
Знаю, но стаканчик беру не поэтому. Мне нужно заглушить хоть чем-то свой страх, выкрутить на ноль все чувства, чтоб продержаться эту жуткую ночь. Завтра будет немного проще. Должно быть.
Водка весь день пролежавшая в бардачке Жигулей Стаса тёплая. И вкус у неё настолько противный, что я едва справляюсь с тошнотой, пытаясь её проглотить. Меня тут же перегибает от рефлекторного кашля, и Дима прижимает меня лицом к своей груди, гладя по голове, как ребёнка.
– Стас, ей достаточно. У нас даже закусить нечем.
– Не вмешивайся, я знаю как лучше. Давай сюда её стаканчик.
Он снова разливает спиртное, мне ровно на один глоток, а себе с братом чуть больше.
– Пей.
Во второй раз я, по крайней мере, знаю чего ожидать. Вместе с горьковатой, обжигающей жидкостью по телу разливается странная согревающая заторможенность. Она переполняет меня, стекая влажными дорожками по щекам. Я ещё продолжаю воспринимать действительность, но медленно теряю способность анализировать и как-либо влиять на происходящее, а мысли своей неповоротливостью напоминают рой мух, дружно увязнувших в сиропе.
Братья тихо обсуждают дальнейшие действия. Дима предлагает временно залечь на дно. Стас соглашается и протягивает мне очередную порцию водки. Разговор не клеится даже после выпитого. Каждый думает о чём-то своём и, в конечном счете, мы полностью замолкаем. Я вяло отмечаю лёгкий дискомфорт в области спины и нащупываю стальную ручку от подъездной двери, о которую благополучно упиралась в течение последнего времени. Слегка пошатываясь, поворачиваюсь к ней лицом.
– Домой собралась? – Стас вдруг привлекает меня к себе, легко придерживая за поясницу. Я в ответ лишь киваю, не сумев себя уломать на что-то большее. – Я проведу.
– Стас, не надо, – неожиданно твёрдо встревает Дима. – Её квартира на первом, сама справится.
– Не лезь, – раздражённо огрызается Стас, зыркнув в сторону брата убийственным взглядом. – Подожди в машине.
– Стас, не будь мудаком. Я вас вдвоём всё равно не оставлю. Пошли.
– Димас, скройся, пока я тебе не вмазал!
– Опять торчков своих привела, подстилка привокзальная? – на шум, с балкона второго этажа близоруко щурясь, выглянула Вера, моя соседка, продавщица с местного рынка. Голос у неё зычный, весь дом на раз перебудит. Вдруг, кто не успел полюбоваться свидетельством моей распущенности. – Мало тебе одного, сразу двух тащишь. В конец стыд потеряла, нимфоманка чёртова.
– Ещё слово вякнешь, мы и тебя навестим, – развязно ухмыляется ей Стас, нехотя отстраняясь и просовывая большие пальцы за пояс потёртых джинсов.
– Ты мне ещё поговори, шпана немытая! Думаете управы на вас нет?
– Что на этот раз? Помоями окатишь? – вступает в перепалку Дима, метко зашвыривая опустевшую бутылку в урну. – Чего ты к ней вообще прицепилась? Зависть душит?
Соседка смачно материт разгорячённых водкой братьев, и под звуки назревающей ссоры я тихонько скрываюсь за дверью. Парням не в первой с ней грызться, сами разберутся. С тех пор как Верин муж, ушёл от неё к своей бывшей студентке, она меня не особо жалует, будто это я его увела. Хотя поговаривают, мы с ней чем-то похожи. Ага, принадлежностью к женскому роду и сравнительно одинаковым возрастом. А Стас... он бывает напористым, но силой меня брать не станет, пусть и недолюбливает. При должном желании моя хлипкая входная дверь, не стала бы ему преградой.
От выпитого на пустой желудок меня так кроет, что боюсь свалиться, не дойдя до кровати. Уже лёжа в ней, замечаю крупные слёзы продолжающие капать с подбородка. Всхлипнув, стягиваю с головы огненно-рыжий парик и пытаюсь стереть им мокрые подтёки. Безуспешно. Сон тоже никак не идёт. Постепенно хмельной дурман развеивается, и боль снова таранит нутро безысходностью.
Сегодня из-за меня умер человек. Его мутнеющий взгляд и последние слова, зовущие меня вымышленным именем, мерещатся повсюду. Я реву навзрыд, стараясь заглушить изломанный агонией голос, который не смолкая треплет подсознание. Как жить с этим дальше ума не приложу.
Снова одна, посреди чужой квартиры, в которой нет ничего моего, на самой окраине густонаселённого города, что глух к моему одиночеству и даже бескрайний небосвод равнодушен к моим слезам, раз я до сих пор молю его о самой обычной семье. Я согласна на любую: нищую, проблемную, неблагополучную. Лишь бы было кому от души пожелать "доброе утро ", или спросить "ты завтракал?". Разве я много прошу? Заботиться о родном человеке и быть кому-то небезразличной. Не как источник наживы или кукла для постельных утех, а стать по-настоящему нужной. Я так устала от одиночества, что впору шагнуть с крыши, да только в аду меня тоже никто не ждёт.
Глава 3
Антон
Я уничтожу эту тварь. Буду ломать, пока она не оглохнет от хруста собственных костей. Я доберусь до неё. Непременно доберусь, и когда это случится, она пожалеет, что не загнулась той ночью с ним рядом.
Звук моросящего дождя сводит с ума. Перестук капель разбивающихся о крышку гроба разжигает во мне пламя, которое как я думал, навсегда угасло. Она причастна к смерти Егора, эта лживая девка с сайта знакомств. Нутром чувствую, без её участия здесь не обошлось, и если мерзавка действительно окажется виновной, мой огонь получит её в жертву... или сожрёт меня.
– Антош, прими мои соболезнования, – сочувствующе шепчет пожилая, сгорбившаяся женщина, его двоюродная тётя.
Слабо киваю, до боли стискивая зубы. Столько знакомых и товарищей при жизни были рядом, а в последний путь его провожают от силы десяток скорбящих. Обидно. На ум так и просятся слова Лермонтова: "Делить веселье – все готовы – Никто не хочет грусть делить", вот уж воистину...
Хмуро глянув на убитого горем Саню, сжимаю крепче кулаки. Парень выглядит так, что его впору рядом с братом положить. Его подавленный вид немного остужает мой собственный гнев. Нужно сохранить ясную голову, чтоб поддержать его, не дав в конец расклеиться. Хотя у самого сердце так сильно ноет от боли и потери, что охота опустить его в яму вместе с другом, лишь бы избавится от стылой пустоты в его недрах.
И ноги, предательницы, подкашиваются под грузом взвалившегося несчастья. Нелепо будет выглядеть, если я поддамся чувствам и рухну на колени, воя от жрущей мозг несправедливости. Нелепо и недостойно его светлой памяти. Так что я мысленно даю себе пинка и продолжаю стоять неподвижно, упрямо уставившись на лакированный гроб из красного дерева. Растерянный. Расколотый на жалкие "до" и "после". Ни на грамм не готовый с ним проститься.
Буквально на днях мы втроём строили планы на будущее, поддразнивали друг друга, шутили. До сих пор в ушах стоят отголоски его раскатистого смеха. Теперь же мы с Сашей стоим плечом к плечу и беспомощно смотрим, как тело Егора опускают в сырую землю, а после вздрагиваем от глухого стука глинистых комьев о деревянную крышку. Егор просто хотел жить. Хотел немного человеческого счастья. Светлого. Непорочного. Он был хорошим человеком, хоть и слыл чудаком. У него были на то свои, мало кому известные причины, и никто не понимал его так хорошо, как я. Даже родной брат.