— Она рвется ползать, — извиняющимся тоном пояснила Цецилия.
— Понятное дело. — Джулия говорила одышливо, большой живот мешал ей вдохнуть полной грудью. — Малышка гениальная.
Никто не улыбнулся, все, согласные с такой характеристикой, восприняли ее всерьез.
— Что мы можем сделать? — сказала Эмелин. — Если мама решила уехать, ее не остановишь.
— Может, ей там не понравится и она вернется, — предположила Сильвия.
Когда она вошла в квартиру, Уильям коротко взглянул на нее и они кивнули друг другу, словно передавая кодовое сообщение: «Мы оба приоткрылись, но с нами все в порядке». После того как Сильвия съехала, Уильям старательно избегал встреч с нею наедине. Он наконец-то обрел некоторое душевное равновесие, позволявшее одолевать день за днем, и не хотел его потерять. Кроме того, в тот вечер чувства Сильвии были так оголены, что он испытал неловкость, словно застал ее раздетой. Уильям не понимал, что между ними произошло, но ощущал некую опасность, этакий сверкающий кинжал, способный рассечь его, как бумажного.
Он разглядывал других участниц собрания. Никто из них не бывал во Флориде и не летал на самолете. А Роза уже купила билет. Утром Уильям заглянул в раздел недвижимости местной газеты и увидел, что дом ее выставлен на продажу по неожиданно высокой цене.
— Невероятно, что она уезжает сейчас, не дождавшись моих родов, — сказала Джулия.
Сильвия передала ей малышку, и она, поцеловав девочку, уткнулась носом в ее шею.
Три сестры удрученно смотрели на своего предводителя, на сей раз не имевшего никакого плана. Уильяма охватила досада — они ждали, что его жена, которая страдала от бессонницы и болей в пояснице, опять все уладит. «У меня такое чувство, будто ребенок меня вытесняет», — за завтраком пожаловалась Джулия. Дискомфорт и отечность стали ее неизменными ежедневными спутниками.
— В зрелом возрасте многие люди, уйдя на покой, перебираются на юг, — сказал Уильям, отметив, что в этой обстановке его низкий мужской голос прозвучал странно. — Ничего необычного. Новость вовсе не плохая, просто для вас неожиданная.
Возникла пауза. Сестры отводили глаза. Уильям подумал, что слова его, видимо, не имеют веса, поскольку его собственное семейное древо засохло безвременно. Либо ему отказано в доверии просто потому, что он, наподобие Чарли, всего лишь мужчина в кресле.
Уильям опустил взгляд на свое увечное колено.
— Вы не голодны? — спросила Джулия. — У нас есть паста, можно приготовить яичницу.
— Год выдался трудным… — Эмелин как будто выступала с речью, еще не вполне подготовленной и освоенной. — Но мы справимся. Будем заботиться друг о друге. В колледже я перейду на вечернее отделение, чтобы работать в детском саду полный день, и мне уже прибавили зарплату. Скоро мы с Цецилией сможем снять себе жилье.
— В этом садике я расписываю стены, — сказала Цецилия. — Если моя работа понравится, получу заказы от других садиков и, возможно, школ.
— У нашей семейной пары все хорошо, — Эмелин кивнула на Джулию с Уильямом, — а Сильвия вот-вот станет лучшим на свете старшим библиотекарем.
— Пока что у нас все идет неплохо, — осторожно сказала Сильвия, словно боясь сглазить перспективы.
— Ничего, прорвемся, — поддержала ее Джулия.
Уильям, растроганный тем, как сестры мгновенно сплотились, пошел на кухню поставить воду для пасты. Стоя перед раковиной, он чувствовал себя одиноким инвалидом с колотящимся сердцем. Уильям сварил пасту, добавил соус «маринара», заранее приготовленный Джулией и хранившийся в холодильнике, и отнес кастрюлю в гостиную. Эмелин вскочила, чтобы расставить тарелки, разложить вилки.
— Спасибо. — Взгляд Джулии светился признательностью.
— Пойду прогуляюсь, — сказал Уильям. — Я ненадолго.
Иззи вдруг издала радостный вопль, и сестры, еще глядевшие вслед зятю, расцвели улыбками, как будто адресованными ему. Уильям вышел из ярко освещенной квартиры и, оказавшись в лиловых сумерках, облегченно прикрыл глаза. Он подумал, не взять ли свою рукопись, но тогда пришлось бы вновь появиться перед сестрами, чего совсем не хотелось.
Уильям посмотрел на часы — сейчас в спортзале товарищеский матч или поздняя тренировка. Широкими шагами он пересек двор, жадно вдыхая вечерний воздух. Со своего обычного места на трибуне он станет наблюдать за пробежками, прыжками и приземлением молодых игроков, высматривая изъяны в физической форме, дабы предотвратить их возможные травмы.
ДжулияАпрель 1983 — июль 1983
По пути в аэропорт О’Хара Роза и Джулия молчали. Уильям не хотел, чтобы его беременная жена сама вела арендованную машину, — большой живот ее упирался в руль, даже если сиденье было сдвинуто назад до предела. Он предложил свои услуги шофера, но Джулия понимала, что они с матерью должны остаться наедине. Если Роза собиралась сообщить нечто, о чем прежде умалчивала — объяснить свой отъезд или покаяться в принятом решении, — то не сделает этого при Уильяме. Однако всю дорогу мать сидела с каменным лицом, а в аэропорту, пройдя регистрацию, сразу направилась к выходу на посадку.
— Когда малыш родится, я пришлю его фото, — сказала Джулия.
Роза кивнула.
— Только не зарекайся, что будет мальчик.
— Все говорят, что если живот штыком — значит, непременно мальчик.
Обе резко остановились. У входа в терминал стояла Цецилия с малышкой на руках. Она была в своей рабочей одежде — джинсы, забрызганная краской блуза, на голове желтая бандана, некогда принадлежавшая Чарли. Лицо ее, точно зеркало, отражало каменное выражение Розы.
— Я не позволю тебе уехать, не повидав свою первую внучку.
У Розы потемнели глаза, на побледневшем лице заходили желваки. Джулия догадалась, что мать представила Чарли на полу больничного вестибюля.
— Мой первый внук или внучка пока что здесь. — Роза показала на живот Джулии.
— Нет! — хором воскликнули сестры.
Роза чуть отступила назад.
Иззи, пропускавшая свой дневной сон, терла кулачками глаза и смотрела хмуро.
— Во Флориде ужасно жарко. — Джулия попыталась направить общение в мирное русло, хотя моментально поняла бессмысленность своих усилий. — Ты же не любишь зной, мама.
— Не будь такой упертой, — сказала Цецилия.
Джулию тряхнуло. Она так ждала прощальный важный разговор с матерью, предчувствовала его, но не предполагала в нем участия Цецилии. Кольнула ревность — младшая сестра опять ее опередила. Цецилии почти сравнялось девятнадцать, и материнство как будто придало ей сил и уверенности. Даже в затрапезной одежде сестра выглядела привлекательно, а вот она, Джулия, ощущала себя безмерным океаном, и мысли ее шныряли, точно рыбы.
— Хочешь и меня угробить? — сказала Роза. — Прямо сейчас, пока я не улетела, чтобы впервые в жизни хоть чуть-чуть передохнуть?
О нет, подумала Джулия.
— Неужели ты вправду считаешь, что я виновата в папиной смерти? — Взгляд Цецилии говорил иное: Если кто в этом виновен, так только ты.
Люди вокруг перекусывали, пили кофе, проверяли напоследок ручную кладь, но Джулия не сказала бы, сколько вокруг незнакомцев, десять или целая сотня, и смотрят ли они, как ее сестра и мать ранят друг друга в самое сердце.
— Папа говорил, ты уже никогда не общалась с матерью, после того как она изгнала тебя из дома. — Цецилия покачала головой, Иззи повторила ее жест. — Я хотела лишь попрощаться и сказать, что люблю тебя и буду говорить о тебе дочке только хорошее. И, знаешь, я сделаю это не ради тебя, мама. Ради себя. Я хочу не злобствовать, как ты, а скучать по тебе, потому что люблю тебя.
— Не смей так со мной говорить. — Роза прошла к креслам в зале ожидания. — Мне надо присесть.
Похоже, дрожь, курсировавшая по телу Джулии, перекочевала к Розе, которая до объявления посадки на рейс не проронила ни слова.
— Ты все взяла, ничего не забыла? — спросила Джулия и тотчас подумала: «Почему я говорю такие глупости?» В этот момент она хотела быть заодно с матерью и сестрой, но у нее не получалось. Она себя чувствовала резиновым мячиком, прыгающим под перекрестным огнем.
Роза обратила взгляд на Цецилию:
— Я решаю, с кем мне разговаривать, юная леди. Не ты. Болтливость — не добродетель. — Роза покивала, словно соглашаясь с собой, и медленно пошла к выходу на посадку, показала билет контролеру и скрылась из виду.
Иззи тихонько пискнула, заерзав на руках у матери. Сестры переглянулись.
— Утром я даже не думала сюда приезжать, — сказала Цецилия. — А потом вдруг оказалось, что иду к электричке.
Зал полнился шумом: объявления о рейсах, клацанье багажных тележек, гул голосов.
— Отвезешь меня в город? — спросила Джулия. — Похоже, малыш на подходе.
— Сейчас? — переполошилась Цецилия и поцеловала ее в щеку. Иззи потянулась ей навстречу. Один поцелуй звучный, другой — словно бабочка махнула крылом. — Все ясно, поехали!
— Ты вела себя очень смело, — сказала Джулия, под руку с сестрой выходя на улицу. Собственный голос она слышала как сквозь вату и после этих слов уже ничего не говорила, отдавшись ощущению, что внутри нее ворочается некая властная сила.
В машине не было детского кресла, и Джулия устроилась на заднем сиденье полулежа, обеими руками придерживая Иззи.
— Пожалуйста, дотерпи до больницы, — попросила Цецилия. — Я всегда думала, нафига отец учит нас водить машину, если у нас ее никогда не было. А папа сказал, что это ценный жизненный навык и он мне пригодится, когда мы вчетвером пойдем грабить банк.
Джулия понимала, что сестра старается отвлечь ее от боли, хотя чувствовала даже не боль, а скорее удушающую тяжесть. Через равные промежутки возникало ощущение, будто на нее уселся невидимый слон, расплющив ее своим весом, потом слон вставал, и она опять становилась собою прежней. Джулия следила за тем, чтоб уснувшая Иззи не свалилась с сиденья. Спящая малышка выглядела настолько идеальной и прекрасной, что Джулия даже расплакалась. «Превзойти эту прелесть невозможно, — думала она, — а значит, мой малыш будет хуже».