— Вы так из жалости, — сказал Уильям, ощущая на языке горечь этих слов.
Араш качнул головой:
— Ты в депрессии, а не двинутый. В нашем мире это даже нормальнее, чем быть счастливым. Я не верю жизнерадостным оптимистам, которые вечно лыбятся. Если ты спросишь меня, так это у них шестеренки ослабли. И потом, я предлагаю тебе не работу, только комнату.
В мозгу Уильяма после нескольких недель в больнице теперь крутился новый рефрен: «Никакой чуши, никаких тайн». Он уже мог отличить одно от другого и теперь, обдумав сказанное Арашем, понял, что это отнюдь не чушь. В прошлом он и впрямь был очень полезен команде. Беседы с новичками, рассказывавшими о своих старых травмах, помогали уберечь их от новых. Озерная вода многое смыла из памяти, но воспоминания о долгих часах в душной каморке остались нетронутыми, и Уильям охотно к ним возвращался. Может, только они не порождали сожаления и отчаяния. Он был полезен.
— Спасибо, — сказал Уильям.
В тот день, бродя по больничным коридорам, он понял, что его покинуло ощущение, будто он пребывает в озерной воде, и холодок уже не пробегал по спине. Теперь у него есть жилье и — впервые — надежда, что все образуется.
Уильям ничуть не удивился, когда доктор Дембия сказала:
— Вы ни разу не обмолвились о дочери.
Он отвернулся к окну. Вот о чем необходимо было рассказать, чтобы покинуть больницу. Чтобы начать жизнь заново. Чтобы распрощаться с последним секретом.
— Еще до ее рождения окружающий мир стал погружаться во мрак, — сказал Уильям. — Дело не в ней, но она появилась, когда все выглядело бессмысленным, когда мне приходилось тушить свет в голове, чтобы пережить день. Понимаете… — Он смолк, подыскивая верные слова.
— Говорите.
— Алиса — светоч. Яркий светоч с момента своего рождения. Она сияет. Мне было больно смотреть на нее, я боялся к ней прикоснуться.
— Боялись ее света?
— Нет, я боялся его погасить, боялся, что его поглотит моя тьма.
— Значит, вы сторонились ее, чтобы уберечь?
— Да, я должен был держаться от нее подальше.
ДжулияАвгуст — октябрь 1983
Тем жарким августовским утром зазвонил телефон. С ухода Уильяма минуло уже полтора дня. Джулия держала дочку на коленях и щекотала ей животик. Алиса от смеха курлыкала, и звуки эти казались лучшей на свете музыкой. Джулия и сама всякий раз смеялась. Она опустила девочку на цветастое одеяльце, расстеленное на полу, и взяла трубку. Вот тут-то все изменилось.
Джулия как будто заледенела, слушая сообщение сестры. Сознание не могло вместить оглушающее известие о попытке самоубийства Уильяма. Положив трубку, она принялась согревать дыханием ладони, холодные, как в зимнюю стужу. Потом подхватила Алису, которая вовсе не просилась на ручки, и заметалась по квартире. Словно что-то высматривая, она подбегала к окнам, но не понимала, какая погода и какое сейчас время суток.
Пришли Цецилия и Эмелин. Джулия сказала, что ей нужно побыть одной и собраться с мыслями. Близняшки мрачно кивнули. Все трое были потрясены тем, что Уильям не только решил их бросить, но и вообще со всем распрощаться. Умереть своей смертью всегда казалось естественным, но теперь им указали иной путь, и они себя чувствовали беззащитными. После того, что едва не случилось, жить было страшно.
Сестры стояли в прихожей.
— Как же он мог? — сурово сказала Цецилия.
Эмелин погладила ее по руке:
— Я думаю, не стоит на него сердиться.
— Но я просто не понимаю, как можно взять и все бросить. Об Алисе он подумал? Нет ничего хуже, чем наплевать на ребенка.
Джулия все еще пребывала в состоянии, что возникло после телефонного разговора с Сильвией. Казалось, ее прежнее восприятие жизни стерто начисто. Она как будто впервые слышала слова, произнесенные сестрами.
— Почему же я не поняла, что он так несчастлив? — сказала Джулия.
Отсутствие амбиций и ненадежность Уильяма оказались маленькими симптомами океана тьмы. Джулию сковал страх. Пугали собственная непрозорливость и мрак, в котором пребывал ее муж. Каждую ночь она спала с мужчиной, не хотевшим жить. Все воспоминания, даже о недавнем прошлом, терялись в тени. Ее собственное существование виделось теперь лживым.
— Он болен, — горестно сказала Эмелин. — Сильвия сказала, ему предстоит долгое лечение.
— И все равно нельзя сдаваться, — возразила Цецилия. — Это очень эгоистично и неправильно.
Джулия поймала себя на том, что согласно кивает.
Когда двойняшки ушли, она вдруг почувствовала злость, которой, похоже, заразилась от Цецилии, точно насморком. Джулия опять ходила от окна к окну, а сердце ее отстукивало вопросы:
Как он мог додуматься до чего-то столь постыдного, как утопиться в озере?
Неужели жизнь со мной была так невыносима, что он решил не только бросить меня, но и покончить с собой?
Почему он не рассказал мне о своих бедах?
Она давно зареклась влезать в чужие проблемы, однако навыки ее никуда не делись и могли бы пригодиться. По крайней мере, она бы удержала его от столь театрального, безнадежного и унизительного поступка.
Поздно вечером пришла Сильвия. Джулия ее впустила, но так и стояла у входной двери. Долгие визиты ей были нестерпимы, она хотела остаться вдвоем с дочерью.
— Я не знаю, почему ушла с Кентом, — сказала Сильвия. — Прости. Я не имела права тебя покидать.
Сестры обнялись и долго не размыкали объятий, привалившись друг к другу, точно здания, нуждающиеся в подпорках.
— Как мне быть? Я должна что-нибудь сделать? — проговорила Джулия, уткнувшись лицом в волосы сестры. — По телефону ты сказала, что после нервного срыва Уильям, скорее всего, не помнит о записке и чеке. Так ли? И что, при любом раскладе я должна быть женой человеку, которого больше не узнаю?
— Не знаю. Но я это выясню.
Следующим утром Джулия решила сделать генеральную уборку. Ей требовалось действовать. В гостиной она отодвинула журнальный столик и скатала тонкий коврик. Усадив дочь в сумку-кенгуру, Джулия оттащила скатку в подвальную прачечную и затолкала в барабан громоздкой стиральной машины. Разобравшись с этим, она достала из чулана хлипкую стремянку и сняла с окна гостиной шторы, которые служили ей еще на старой квартире. Эту плотную пурпурную ткань она выбрала в начала семейной жизни, потому что она казалась солидной. «Дура я была, — подумала Джулия, — дура набитая». Потом, не расставаясь с Алисой, отнесла шторы в подвал и включила машину в режиме долгого замачивания.
Спала она плохо. Уснуть не давала тревога. После того как Уильям решил утопиться в озере, которое она знает с детства, чудилось, что беда может прийти откуда угодно. Джулия прикидывала варианты «если — тогда». Если госпитализация Уильяма и впрямь аннулировала ту записку, тогда придется навещать его в больнице и быть ему женой. Если они разведутся (что предпочтительнее), Уильям все равно останется отцом Алисы. Он захочет участвовать в жизни своего ребенка. Значит, надо изыскать способ уберечь Алису от того, что толкнуло ее отца в озеро. Контактируя с Уильямом, девочка может подцепить заразу депрессии. Из общения с тем, кто считает жизнь предметом одноразового использования, не выйдет ничего хорошего. Жизнь предоставляет возможности, она — комод, ящики которого следует открывать поочередно, а Уильям попытался вышвырнуть его в окно.
В три часа ночи Джулия опять забралась на стремянку и стала расчищать верхние полки кухонных шкафов, заполненные свадебными подарками, не пригодными для обычной жизни. Вот тяжеленная хрустальная чаша. Фарфоровый чайный сервиз, слишком хрупкий для дома, в котором есть маленький ребенок. Рюмки, предназначенные для возлияний после ужина — бренди или хереса, не припомнить, для чего точно. Джулия наполнила раковину мыльной водой и тщательно все перемыла, закончила она, когда уже светало и проснулась Алиса.
В этой квартире, в своем непонятном супружестве и даже в собственном теле Джулия себя чувствовала как в западне. Она ждала, что Уильям позвонит и скажет: ты мне нужна, пусть все будет по-прежнему. Либо Сильвия передаст эти его слова. Хотелось ясности — жена она или нет? Когда через неделю с лишним после инцидента Сильвия вновь появилась в квартире, она выглядела повзрослевшей лет на пять — волосы собраны в конский хвост, под глазами тени.
— Присядь, — забеспокоилась Джулия. — У тебя такой вид, словно сейчас хлопнешься в обморок.
Сильвия покачала головой.
— Уильям просил передать, что не хочет тебя видеть.
Джулию окатило волной облегчения, она опустилась в кресло.
— Еще он сказал, — ровным тоном диктора, читающего новости, продолжила Сильвия, — что отказывается от Алисы.
— Как это — отказывается? — Джулия не ухватила смысл сказанного и решила, что ослышалась. — Что это значит?
— Наверное, он больше не считает себя ее отцом. Ты — единственная родительница девочки.
Джулия медленно повернулась в кресле и посмотрела на дочь. В розовых ползунках, Алиса лежала на спине и сучила ножкам, словно крутила педали велосипеда. Пухлые щечки ее покраснели от усердия. Джулия катала во рту слово «отказывается».
— Он говорил всерьез, — сказала Сильвия. — Еще добавил — навсегда.
Теперь Джулия смаковала слово «навсегда». «Слава тебе господи, — подумала она и, хотя не молилась со дня смерти отца, вновь мысленно повторила, чувствуя безмерное облегчение: — Слава богу».
Сильвия ухватилась за стену, словно ища опору. Похоже, и у нее была бессонная ночь.
— Иди приляг на кушетке в детской, — сказала Джулия.
Она уже не возражала против присутствия людей рядом. Ей больше не хотелось от всех отгородиться. После ухода Уильяма она почувствовала себя на воле, потом его поступок загнал ее в ловушку, а сейчас опять пришла свобода, дававшая чудесное, восхитительное ощущение сродни тому, какое испытываешь, повалившись в мягкую постель.
— Тебе надо хоть чуть-чуть отдохнуть, на тебя страшно смотреть. — Джулия была рада возможности беспокоиться не о себе, но о ком-то другом.