Держась за руки, они пешком дошли до супердуплекса. Была середина октября, листья меняли окраску. «Ох, какое дерево!» — подумала Сильвия, проходя мимо старого дуба. Потом заметила красного кардинала, усевшегося на крышу автомобиля. День выдался пасмурный, но в левом краю неба проглядывал голубой треугольник. Уильям и Сильвия молчали, без слов понимая друг друга.
Двойняшки встретили их в дверях дома Эмелин, обе озабоченно хмурились. Пару дней назад Сильвия попросила сестер приехать, сказав, что надо кое-что обсудить. Вчетвером они прошли в кухню (Джози была на работе, Иззи — неведомо где), и там Сильвия обрушила на сестер свою новость. Она вспомнила, что однажды уже собирала двойняшек, чтобы оглушить их нежеланным известием, сдвоенным ударом того дня стало сообщение, что все они лишаются Джулии, точно улетевшего воздушного шарика. По сию пору Сильвия была признательна сестрам за то, что простили ее, и чувствовала себя ужасно от того, что вновь разбивает им сердце. Слава богу, сегодня нет Иззи, у нее была своя квартира-студия, но она, по старой памяти, частенько ночевала то в одной, то в другой спальне супердуплекса. Говорить еще и с ней было бы сверх всяких сил, которых хватало лишь на постепенное продвижение медленным шагом в неведомое. Сильвия понимала, что надо бы известить мать, однако ей не хватало духу. Позже, когда станет совсем плохо, она позвонит Розе сама или попросит кого-нибудь из сестер.
Когда Сильвия облекла новость в слова, реакция каждой из двойняшек была противоположна тому, какая от них ожидалась: Цецилия расплакалась, Эмелин разозлилась.
— Нет! — закричала она. — Это невозможно! Так неправильно!
— В этой ситуации вообще нет ничего правильного, — сказал Уильям.
— Ты проверила диагноз у Кента? — спросила Цецилия.
Сильвия кивнула. Поразительно, как все они ему верили. Кент был всего лишь спортивный врач, даже не терапевт и уж тем более не онколог, но сестры звонили ему, когда у них поднималась температура, или отправляли фото пореза на руке, чтобы сказал, надо ли накладывать швы. Доктор — это был его незыблемый образ, и вся семья Падавано, а также его многочисленные друзья взирали на него с надеждой, предъявляя свои раны и симптомы, и в глазах их читался вопрос «Ты меня вылечишь?»
Эмелин металась по кухне, Цецилия вытирала слезы, хотя тотчас набегали новые.
— Это должно было случиться со мной, — резко сказала Эмелин.
Сестры уставились на нее.
— Почему? — удивилась Цецилия.
— Потому что Бет — моя роль, не ваша. Я всегда знала, что умру первой. — Голос ее стал мягче. — Мы с ней похожи. Я такая же тихоня и домоседка.
Сильвия изумленно смотрела на сестру. Эмелин написала книгу своей жизни, но тут вмешалась Сильвия, переделав ее финал. Наверное, еще в детстве Эмелин решила, что все будет по ее плану. Она всегда опекала сестер, то есть брала на себя их боль. Если бы понадобилось, закрыла бы их своим телом от пули. И вот — весь сюжет наперекосяк.
— Прости, Эмми, я не нарочно, — сказала Сильвия.
— Но ведь Бет — вымышленный персонаж, — робко сказал Уильям.
— Это ужасно! — воскликнула Цецилия.
— Невыносимо! — подхватила Эмелин.
На Сильвию навалилась страшная усталость. Казалось, кровь ее загустела. «Точно такие же чувства у нас вызвал отъезд Джулии, — подумала она. — Но потом мы привыкли, что ее нет. Значит, вы привыкнете и к моему отсутствию».
С открытой книгой в руках Сильвия сидела в кровати. Клонило в сон, но прикосновение к бумажным страницам давало ощущение покоя. Встреча с сестрами отняла много сил, но, слава богу, с этим покончено. Уильям просто лежал рядом; если он был не в настроении читать, то не притворялся, будто читает, и Сильвии это нравилось. Сама она не расставалась с книгой, которая, кроме своего прямого назначения, служила ей щитом, позволяя спрятаться за ней и думать о своем. Уильям же брал книгу, лишь когда хотел познакомиться с ее содержанием.
— У тебя и сестер так много точек соприкосновения, — сказал Уильям. — Я все никак не привыкну к вашей насыщенной истории.
Сильвия внимательно смотрела на него. Похоже, он что-то вспомнил из собственной давней истории и нашел свою точку соприкосновения.
— Ты думаешь о своей сестре?
Уильям чуть усмехнулся:
— Как ты догадалась? Я уже очень давно… не вспоминал о ней.
«Я просто это знаю», — подумала Сильвия. Она заметила, что с недавних пор разговаривает про себя, словно обе формы речи, устная и мысленная, одинаково значимы и выразительны.
Казалось, Уильям ее услышал, потому что кивнул:
— Мне вспомнилось, как школьником я повредил ногу. Лишь тогда я думал о Каролине. Я не мог играть в баскетбол и хотел умереть, как она… Наверное, мои мысли о смерти отчасти объяснялись желанием быть рядом с ней. Мне плохо жилось одному. Я не умел это выразить в словах, но я скучал по ней. — Он помолчал. — Скучал, хотя никогда ее не видел. Странно, да?
Сильвия накрыла ладонью его руку. Сегодня они видели жгучую боль на лицах двойняшек при мысли о жизни без Сильвии. Наверное, если б кто-нибудь из сестер Падавано умер маленькой, оставшиеся трое до конца жизни скучали бы по ней, чувствуя, что лишились части себя.
— Мне это понятно, — сказала Сильвия и крепче сжала его руку, вспомнив, какой ледяной она была тогда, в фургоне «скорой помощи». Хотелось держать ее крепко-крепко, чтобы ничто на свете не могло их разлучить.
УильямОктябрь 2008
После звонка Уильяма в Нью-Йорк прошло три недели, потом еще одна. Кончался октябрь. Так приедет Джулия или нет? Столь упрямую и своенравную женщину еще поискать, она, конечно, не кинется тут же исполнять просьбу бывшего мужа. Однако каждое утро Уильям просыпался с мыслью «Может, сегодня?». О звонке он не сказал никому, даже Кенту. Когда вечером Сильвия возвращалась с работы, Уильям старался понять по ее лицу, случилось ли что-нибудь за день. Сильвия заставила двойняшек поклясться, что про ее болезнь они не скажут ни матери, ни старшей сестре, и потому все подходы к Джулии считала перекрытыми. Каждый вечер она выглядела как всегда — немного усталой, но обрадованной встречей с мужем. Уильям облегченно вздыхал, хоть и был уверен, что ей нужна Джулия. Однако воображение отказывало, когда он пытался представить, что бывшая жена и, наверное, дочь вновь появятся в этом городе и в его жизни. Уильям не старался отогнать эту картину, но такая возможность, которую он сам же спровоцировал, скреблась на задворках сознания, словно Джулия и Алиса уже маячили на горизонте.
До сих пор он почти никогда не вспоминал об Алисе, благополучно закрыв ту часть своей жизни. Уильям не позволял себе думать о дочери и считал себя бездетным. Но это давалось непросто. В доме Цецилии висели портреты Алисы, а Иззи лет с десяти пыталась завести разговор о кузине. Уильяму всегда нравилась эта девочка, не любившая, как и он, пустопорожней болтовни. Одно время она в лоб говорила все, что думает, зачастую ставя взрослых в неловкое положение. «Ты постоянно объедаешься», — однажды сказала она Джози, и та, покраснев до корней волос, застыла, не донеся до рта ложку с шоколадным муссом.
— Дядя Уильям, почему ты не съездишь в Нью-Йорк, чтобы повидаться с Алисой? — как-то раз спросила Иззи. — Тебе не интересно, какая она? А вдруг ей плохо от того, что тебя нет в ее жизни?
Будь Иззи взрослой, Уильям встал бы и вышел из комнаты, но сейчас заставил себя ответить:
— Ты же прекрасно обходишься без отца.
Девочка задумалась.
— Верно, только у меня есть большая семья. А кто у Алисы?
— У нее есть мать. — Этим Уильям всегда подводил черту под разговором.
Все прочие — Кент, Сильвия, двойняшки — знали, что говорить о Джулии и Алисе можно только в его отсутствие. Теперь же его изводило ожидание того, взорвется ли бомба, бикфордов шнур которой он сам и подпалил. Каждый день, наблюдая за игроками, обедая с Кентом и ужиная с Сильвией, Уильям ждал. Он уже не искал покоя, но продолжал долговременный проект по искоренению чуши и тайн из своей жизни, стараясь всеми возможными способами позаботиться о Сильвии.
Однажды утром, когда жена ушла на работу, Уильям открыл платяной шкаф и достал небольшую картонную коробку, в которой лежала всего одна вещь. Фотографию Каролины в рамке он не видел с тех пор, как два года назад после смерти родителей получил ее почтовой бандеролью. Но в тот день, когда Сильвия сообщила двойняшкам о своей болезни, в голове его вдруг возник образ сестры. В последнее время маленькие неожиданности сыпались горохом: телефонный разговор с бывшей женой, Эмелин, отождествлявшая себя с персонажем детской книги, покойная сестра, прочно обосновавшаяся в его сердце. Память о рыжеволосой девочке из далекого прошлого была с ним неотлучно, и теперь хотелось увидеть ее лицо.
Сначала от болезни печени умерла мать, через несколько месяцев в результате обширного инфаркта скончался отец. Имущество и деньги они завещали своему католическому приходу. Семейный адвокат, известивший Уильяма о смерти родителей, просил его приехать в Бостон, чтобы распорядиться вывозом мебели и решить, что делать с личными вещами. «Какими именно?» — удивился Уильям, даже не представлявший, о чем может идти речь. «Фотоальбомы, фарфор, украшения», — сказал адвокат. Уильям обратился в фирму бытовых услуг, приказав всё выставить на продажу или просто раздать, кроме фотографии рыженькой девочки, стоявшей на журнальном столике в гостиной. Портрет переслали, и Сильвия, которая ему так обрадовалась, словно вживую познакомилась с девочкой, хотела повесить его на стену, но Уильям убрал фото в шкаф.
Сейчас он осторожно провел пальцами по изображению. Когда-то давно он рассказал Сильвии о своей сестре, но потом вновь запечатал память о ней. Уильям всегда знал, что родители предпочли бы потерять сына. В его семье не было горя страшнее, чем смерть маленькой девочки. Эта утрата сокрушила родителей, и жизнь с надломленными людьми породила в нем страх перед сестрой. Теперь он понял, что отказался от Каролины, а затем от своей дочери, чтобы защититься от полного опустошения. Он хотел быть уверен, что ему не придется испытать так