ую потерю. И ради этой уверенности он вычеркнул обеих из своей жизни.
У него взмокли ладони, когда он осознал, в чем состоит правда. Отец с матерью, придавленные нестерпимой болью, шли по жизни, в сущности, не живя. Если б не Сильвия, после выписки из больницы он пошел бы тем же путем — наглухо закрылся от всего и отсчитывал свои дни, словно минуты на часах. Но у родителей не было подобного спасителя, и они, глядя на сына, всякий раз вспоминали об умершей дочери. Они отвергли Уильяма, и теперь ему стало ясно, что он точно так же поступил с Каролиной и Алисой. Он ничем не лучше своих родителей. Они втроем упустили время и любовь, которой были достойны. Вспомнив себя одиноким ребенком на баскетбольной площадке в парке, Уильям, пожалуй, впервые подумал о том, что заслуживал родительского тепла. И в этот миг простил отца с матерью.
Каролина улыбалась с фотографии, не ведая о своей власти над братом. Она выглядела веселой и готовой к играм. Какой стала бы его жизнь, гадал Уильям, если бы у него была старшая сестра, если бы он рос в большой семье, не придавленной горем?
После смерти родителей фотография стала единственным свидетельством, что Каролина существовала. Уильям взял портрет и петляющими улицами направился к супердуплексу. Забавно, что он привык к этому названию, когда-то придуманному Иззи. Сперва оно казалось нелепым, однако прижилось. Уильям постучался к Цецилии, хотя допускал, что она может быть в соседнем доме либо где-нибудь в городе работать над очередным панно. Он не видел двойняшек с последнего визита к ним вместе с Сильвией.
К счастью, Цецилия оказалась дома. Она была в джинсах, волосы перехвачены желтой банданой, которую она повязывала во время работы. Немного бледная, в остальном Цецилия выглядела как обычно. После того как он увидел ярость спокойной, никогда не повышавшей голос Эмелин и слезы всегда жесткой Цецилии, Уильям опасался, что сестры изменились до неузнаваемости. Возможно, и Цецилия стала совсем иной, однако внешне была, слава богу, прежней. Уильям не сразу, но понял, что любит младших сестер жены. Двойняшки простили ему поступки, развалившие их семью. Такое великодушие нельзя было не ценить.
— Уильям? — встревожилась Цецилия. — Что случилось? Что-то с Сильвией?!
— Нет-нет, я по другому поводу. — Он протянул ей фотографию: — Можешь написать ее портрет? — Уильям запнулся, у него перехватило горло. — Пожалуйста…
Цецилия разглядывала фото.
— Это твоя сестра, — сказала она. — Уильям, она красавица.
Уильям боялся, что если будет и дальше стоять перед Цецилией, то расплачется. Он хотел оставить ее наедине со своей сестрой-красавицей, чтобы она всмотрелась в нее и, может, написала ее лицо на большом холсте. И тогда сестра стала бы существовать отдельно от него. Он оказал ей скверную услугу, изолировав ее от мира внутри себя. Он боялся открыть ее глаза, показать всем ее душу, потому что ему было больно, было больно его родителям. Но это абсурд. Маленькая девочка на фото заслуживала гораздо лучшего.
— Сделаешь? — спросил Уильям.
— Конечно. — Цецилия держала рамку обеими руками, словно опасаясь уронить.
Уильям кивнул — голос ему отказал, — развернулся и пошел по улице прочь.
— Спасибо, что попросил меня! — вслед ему крикнула Цецилия.
В тот день Араш вел свой семинар. Узнав о болезни Сильвии, Уильям пропустил несколько занятий, но пора было возвращаться к работе. Еще за квартал он увидел на площадке Кента, Араша и группу игроков. Там же была Иззи, она разговаривала с юной баскетболисткой. Кое-кто из этих ребят посещал старшую школу, где она работала. На пенсии Араш продолжил вести занятия на площадке, но также работал в школьных командах нескольких государственных школ. «Если мы поможем хотя бы одному парню…» — сказал он, уговаривая Уильяма и своих друзей поддержать его затею. Все согласились, понимая, что такая помощь очень важна.
— Привет, Уильям! — крикнул Араш.
Кент помахал ему с середины площадки, явно радуясь встрече. Баскетбольные мячи стучали о бетон, и Уильям попытался сосредоточиться на звуке. Кольца на щитах были без сеток, но он представил шорох, с каким мяч пролетает сквозь корзину. Только подойдя поближе, Уильям понял, что людей там было больше, чем обычно. Лишь теперь среди тренеров и игроков, разминавшихся у края площадки, Уильям разглядел Вашингтона и Гаса. У обоих была настоящая работа — так они с Кентом называли всякую работу, не связанную с баскетболом. Вашингтон работал в отделе статистики городской администрации, Гас преподавал английский язык в средней школе. Раньше ни тот ни другой на уличном семинаре не появлялись.
— Всем привет, — настороженно поздоровался Уильям.
— Хорошо, что ты пришел, — отозвался Араш, и остальные — Кент, Вашингтон и Гас — согласно закивали. Иззи, игнорируя Уильяма, беседовала с юной спортсменкой. Уильям ощутил благодарность к племяннице. Она, конечно, знала о тете, но не стала говорить с ним об этом прилюдно.
Уильям сел на трибуне. Сегодня он не собирался заниматься с ребятами, он просто пришел поддержать парней. Его мрачность дисциплинировала ребят.
К нему подсели Вашингтон и Гас.
— Рад тебя видеть, дружище, — сказал Вашингтон. — Как там «Быки» в этом сезоне?
— Я балдею от Пуха, — подхватил Гас. Он говорил о главном приобретении команды — Деррике Роузе по прозвищу Пух. — Он может стать вторым Джорданом.
Чикагцы мечтали о появлении такого игрока с тех пор, как девять лет назад Майкл Джордан покинул «Быков». Всякого новичка в команде тотчас придавливало грузом возлагаемых на него надежд.
Уильям глянул на друзей:
— Как я понимаю, вы здесь, потому что Кент рассказал вам о Сильвии.
Вашингтон и Гас, ничего не отвечая, уставились на площадку, где носились ребята.
— Кент — голова, — сказал наконец Вашингтон. — Он знал, что нас ты не прогонишь.
Будь у Уильяма силы, он бы улыбнулся хитроумию друга. Кент был важной частью его жизни, с ним можно не заботиться о тактичности. Но Уильям считал себя в долгу перед остальными друзьями, которые когда-то целые сутки его искали и спасли. Он всегда старался оказать им услугу. Дважды помогал Вашингтону сменить квартиру, каждый год выступал перед юными баскетболистами из школы Гаса. В один год у двух других бывших соратников по команде случились приступы аппендицита, и Уильям обоих отвозил в больницу. Он был запрограммирован только на благодарность к этим двум высоким мужчинам, сидевшим рядом с ним.
— Не надо ничего говорить, Уильям, — сказал Гас. — Мы просто посидим, посмотрим, как играют ребята. На следующей неделе опять придем. Но если хочешь что-нибудь сказать, валяй.
— Черт-те что! — Уильям огляделся, словно ища выход, которого, конечно, не было.
— Вот именно, — сказал Вашингтон и похлопал его по колену.
СильвияОктябрь 2008
Прошло десять дней, после того как Цецилия и Эмелин узнали новость. В обеденный перерыв Сильвия вышла из библиотеки, чтобы купить рожок мороженого. Это была ее новая привычка. Прежде она твердо считала, что мороженое и пончики предназначены исключительно детям, но теперь, отказавшись от любых правил в питании и стряхнув с себя чувство вины в связи с этим, поняла, что это ее любимое лакомство. И теперь каждое утро заходила в дорогую, восхитительно пахнущую кондитерскую за пончиком, а в обед покупала рожок мороженого. Ларек с мороженым находился в трех кварталах от библиотеки, и улицы, по которым шла Сильвия, были до того знакомы, что представали не чередой домов и магазинов, но цепью воспоминаний. Вот на этом бордюре они сидели с Цецилией, и та сказала, что беременна. А вон там на углу, где сейчас прачечная самообслуживания, прежде была мясная лавка, в которой Роза обменивала особые греческие кабачки, выращенные в своем огороде, на мясо. Проходя мимо своей первой квартиры, Сильвия запрокидывала голову и смотрела на ее окна. Она любила это жилище, где впервые разделась перед мужчиной. Забавно, что прямо через дорогу находилась автобусная остановка с рекламой электрической фирмы Эрни. С рекламы улыбался Эрни — раздобревший и усатый. Сильвия знала, что вместе с женой и четырьмя сыновьями он живет в этом районе. Одни события время стерло начисто, другие превратило в яркие воспоминания, вихрем возникавшие в каждой такой прогулке.
Вернувшись в библиотеку, Сильвия увидела Эмелин, стоящую к ней спиной у стойки выдачи книг. «О боже». Сил на разговор не было абсолютно. Совладав с собой, Сильвия направилась к Эмелин. Она не видела младшую сестру с того дня, когда та узнала новость, они только переписывались и созванивались, сейчас же Сильвия надеялась, что прошло достаточно времени, чтобы Эмелин пришла в себя. Но чем ближе она подходила, тем сильнее ее охватывало странное чувство. Эмелин не носила шелковые блузки, и прическа у нее никогда не была такой идеальной.
Женщина обернулась, и Сильвию словно прострелило током.
Джулия. Сестры смотрели друг на друга. Сильвию качнуло. Она столько раз представляла встречу с сестрой, что сейчас казалось, будто ее собственное отражение выступило из зеркала.
— Это вправду ты? — спросила она.
В свои сорок восемь Джулия выглядела сногсшибательно. Густые пышные волосы совсем как у Сильвии, но длиннее. Одета очень элегантно, сама же Сильвия была одета как обычно — кардиган, кроссовки. В их последнюю встречу Джулия — если, конечно, это и в самом деле она — была в джинсах и старой футболке. Они стояли посреди коробок, на расстеленном одеяльце ползал ребенок, и Джулия сказала, что знает о тайных визитах Сильвии в больницу. Потом отдала документы на развод, и Сильвия ее больше никогда не видела.
— Кажется, да, — сказала Джулия, словно сомневаясь.
— Я не надеялась снова с тобой встретиться. Тебе сообщили двойняшки?
Те обещали молчать, но, видимо, передумали. Наверняка вестником стала Эмелин.
Джулия покачала головой:
— Нет, Уильям.
— Уильям? — ошеломленно переспросила Сильвия. Голос ей отказал, внутри нарастал какой-то шум. В детстве она изумленно смотрела, как подружка, расстроенная незадавшимся днем в школе или обиженная мальчишкой, в которого была влюблена, заливается слезами при виде матери. Мать была надежным прибежищем, и, находясь рядом с ней, они давали волю чувствам. Для Сильвии таким человеком была Джулия. Роза была слишком вспыльчивой и постоянно, как казалось, имела какие-то претензии к Сильвии, даже в самом раннем ее детстве. И потому Сильвия всегда проскакивала мимо матери в свою комнату, где бросалась в объятия Джулии. Она заливала слезами школьную форму Джулии, пересказывая ей свои беды, а та обнимала ее — и так повторялось столько раз, что и не сосчитать.