Они взяли билеты на ближайший сеанс, хотя ничего не слышали о фильме. В буфете купили огромные стаканы попкорна и большие бутылки содовой. Потом уселись в плюшевые кресла, и Сильвия задумалась, глядя на попкорн — каков он на вкус. С недавних пор вкус еды и напитков начал меняться. Пончик, покрытый сахарной глазурью, вдруг горчил. А сегодня утром кофе, в котором не было даже подсластителя, отдавал кленовым сиропом. К счастью, кукурузное зернышко было в точности как прежде. Соленое и хрустящее. Наверное, потому, что рядом сидела Джулия, а реальность взяла паузу. В последнее время головные боли стали чаще и сильнее, но сейчас не было даже намека на них, и вполне естественно, что в обществе сестры и вкусовые рецепторы, пусть и ненадолго, пришли в норму.
Сильвия понимала, что должна сказать Уильяму о своем воссоединении с Джулией, и скоро она это сделает. Встречи с сестрой напомнили о времени, когда Сильвия и Уильям были укрыты в стенах комнаты в общежитии, пока их не рассекретил Кент. В те дни они убеждали друг друга, что не столько таятся, сколько оттягивают момент признания, сберегая украденные драгоценные мгновения, свободные от неизбежных сложностей реальной жизни. В те недели уединения они с Уильямом дышали воздухом, пропитанным их любовью и радостью от того, что они нашли друг друга. И сейчас Сильвия испытывала ту же самую волшебную алхимию рядом с Джулией. Что ж, в своей жизни ей довелось изведать две большие любви — к сестрам и мужу, и теперь с ней происходило нечто значительное — соединение двух ее жизней, прежней и нынешней. Она сплетала воедино жизнь и сердце, и ей хотелось сохранить это прекрасное целое.
«Скажу Уильяму на следующей неделе», — думала Сильвия. Она сознавала, что поиск предлогов для отсрочки теоретически подпадает под «чушь и тайны» из мантры мужа, но убеждала себя, что мантры хороши для живых, она же умирает, а значит, вправе сейчас быть с Джулией, а вечером в объятьях Уильяма о том умолчать.
Фильм оказался об автогонках и явно предназначался подросткам. Когда какая-нибудь машина едва не опрокидывалась, зрители по соседству ахали, а Сильвия смеялась. Она поняла, что на всякое происшествие теперь может реагировать так, как ей хочется. И она вовсе не обязана плакать на печальных сценах. Во время кульминационного эпизода со столкновением десяти машин Сильвия взяла сестру за руку. До этого момента они не прикасались друг к другу. Обе старательно избегали физического контакта, что позволяло делать вид, будто их встречи не считаются таковыми. Они создали этакую планку-ограничитель на дорожке своего странного боулинга. Но время Сильвии истекало, и она не хотела придерживаться даже собственных правил и ограничений.
Сильвия ощутила, как сестра на долю секунды напряглась, а затем расслабилась. Она не отстранилась, и в темноте зала сестры словно лишились возраста. Им было десять, тринадцать и сорок с лишним. Джулия не сомневалась, что может управлять своей судьбой, Сильвия, жадная до книг, целовалась с парнями в библиотеке. Одно на другое громоздились события, накопившиеся за долгое время, пока сестры, на счастье и горе, были в отдалении друг от друга.
«Ради этого стоит умереть», — думала Сильвия.
На экране гонщик, обладатель мужественного подбородка и незабываемых голубых глаз, лихо избежал аварии. Подростки в зале заулюлюкали, Сильвия улыбнулась, а Джулия сжала ее руку. Сильвия вспомнила роман, который недавно начала читать, — классическое произведение давно дожидалось своей очереди, но теперь уже было некогда его откладывать. В нем главный герой засыпал над книгой и потом, очнувшись, спросонья мнил себя внутри книжного действия: он был и конем, и соперничеством двух королей, и шале. Этот авторский ход понравился, и Сильвия, читая книгу, представляла себя непокорными волосами Джулии, озером, из которого когда-то вытащили ее мужа, и, самое главное, любовью.
После постановки диагноза Сильвия стала раз в две недели сопровождать двойняшек в их поездках в оптовый гипермаркет для покупки несметного количества рулонов туалетной бумаги и бумажных полотенец, пакетов на молнии, банок детских смесей и бутылок сельтерской воды, необходимых обитателям супердуплекса. Теперь у Цецилии имелась своя машина, лимонно-желтый седан, и больше не было надобности одалживать автомобиль у соседа. Сильвии, разумеется, в магазине ничего не было нужно, семье из двух человек не требовались столь грандиозные запасы. Но ей нравилось кататься с сестрами, это напоминало о том времени, когда они были совсем молодыми и болтали, втроем возвращаясь с ужина у Джулии. Ей нравилось смотреть в окно на проплывавший мимо город. Она брала с собой книгу и, пока сестры ходили по магазину, читала в машине, а на обратном пути сидела на заднем сиденье, заваленная бумажными изделиями. Сильвия не сказала двойняшкам о своих встречах с Джулией, но вины за собой не чувствовала. После ее смерти у них будет масса времени для общения со старшей сестрой. Они не сильно огорчатся из-за того, что их сейчас отодвинули в сторону. Они поймут, что Сильвии это было нужно, и порадуются, что им с Джулией удалось обрести мир в душе.
По пути домой Цецилия всегда проезжала мимо двора, где находился мурал с Алисой и Каролиной. Машина притормаживала, и сестры, не выходя из нее, смотрели на роспись. Сильвия любила эту фреску, она была рада, что Уильям попросил Цецилию вернуть его сестру в мир живущих. Как-то раз она, чувствуя приближение головной боли, уже хотела сказать Цецилии, чтобы та изменила маршрут и поскорее доставила ее домой, но промолчала. Машина въехала в район Норт-Лондейл, притормозив в обычном месте. Сильвия посмотрела в окно и судорожно вздохнула — на детской площадке был Уильям. Ее высокий светловолосый муж сидел на скамейке перед фреской. Сильвия видела только затылок и плечи, но, несомненно, это был он.
— Это он? — спросила Эмелин.
Сильвия кивнула. Цецилия тоже его узнала и остановила машину. Три сестры смотрели, как Уильям смотрит на Каролину и Алису. Он был неподвижен, и по опущенным плечам Сильвия поняла, что он спокоен.
В эти дни счастье накатывало на Сильвию внезапно, и сейчас она даже раскраснелась от радости — она сидит со своими сестрами и любуется на открывшуюся картину. Она не хотела, чтобы Уильям ее заметил, и через минуту-другую подала знак Цецилии — поехали. Впервые с тех пор, как Сильвия узнала о своей болезни, когтистая лапа тревоги, сжимавшая ее сердце, ослабила хватку. Она покинет Уильяма, но у него есть этот двор, эта скамейка, эта фреска, и его присутствие здесь означает, что он больше не отводит взгляда от детей, которых некогда отверг. Он размышляет о двух девочках, а это означает, что двери внутри него, долго стоявшие запертыми, возможно, приоткрываются, — и, возможно, с ним все будет в порядке, когда жены его не станет. Он не терял, но обретал почву под ногами.
АлисаНоябрь 2008
Алиса работала, а телефон в ее кармане периодически подавал голос. Сообщения от матери. После ужина в греческом ресторане та прислала не менее двадцати эсэмэсок, которые, независимо от их содержания, раздражали Алису. Однако она была довольна, что послания собираются в этакое документальное подтверждение матушкиного безумия. Поначалу это были бессвязные извинения и попытки объясниться.
«Прости, но у меня имелись причины».
«Можем ненадолго встретиться и поговорить?»
«Люблю тебя люблю тебя люблю тебя».
«Я считала, что утаивание правды к лучшему для нас обеих».
«Я боялась, что ты, узнав о живом отце, захочешь его увидеть. Мне втемяшилось, что ты, съездив в Чикаго, предпочтешь жить с отцом и Сильвией. У тебя появилась бы нормальная семья с двумя родителями. Я понимаю, что выгляжу чокнутой, но тогда я и впрямь немного свихнулась».
«Видимо, у тебя есть вопросы, на которые я постараюсь ответить. Я скучаю по твоему голосу».
Да, вопросы были, но Алиса не собиралась получать ответы от матери или бабушки. Всю жизнь мать ею манипулировала своим молчанием. Закрытые темы, уклончивые реплики. Теряйся в догадках, не имея необходимых фактов. Они лгали ей всю жизнь — Роза, наверное, по недомыслию — и потому не могли считаться надежными источниками информации.
В тот вечер, выйдя из греческого ресторана, весь путь от Верхнего Вест-Сайда до Бруклина, где обитала вместе с Кэрри, Алиса проделала пешком. В их квартире была одна спальня, в гостиной стоял раздвижной диван. Согласно договоренности, подруги занимали спальню по очереди. График не соблюдался, если Кэрри ночевала у приятеля либо кто-то настолько уставал, что не было сил возиться с диваном, и тогда обе укладывались на двуспальной кровати. Когда Алиса добралась домой, Кэрри, уже в пижаме, лежала в гостиной (шла ее диванная неделя) и делала записи в дневнике. Она выглядела чуть повзрослевшей версией той девчушки, с которой Алиса подружилась в подготовительном классе, — огромные голубые глаза, каштановые, коротко стриженые волосы. А вот высокая Алиса ничуть не походила на себя маленькую.
Оглядев подругу, Кэрри сказала:
— Явно что-то стряслось. — Она встала, словно готовясь кипятить воду и нести полотенца. — Что нужно?
Алиса с порога принялась рассказывать. Скинула рюкзак и пальто на пол, сбросила башмаки и уселась на диван, подтянув колени к груди. Кэрри погладила ее по спине.
— У тебя есть отец, — сказала она, но удивления в ее голосе не слышалось.
— Вроде как. Официально — нет. Он отказался от меня. — Алиса говорила сквозь светло-русую занавесь упавших на лицо волос.
— Только твоя мать могла такое утаивать целых двадцать пять лет.
Кэрри, посвящавшая в интимные подробности своей жизни человека, с которым познакомилась всего пять минут назад, никогда не понимала сдержанности Джулии. Однажды, ночуя в доме подруги, она, еще школьница, спросила Джулию, в каком возрасте та потеряла невинность. С Джулией, похоже, что-то случилось, ибо лицо ее приобрело пурпурный оттенок и она, сославшись на деловой звонок (в девять-то вечера пятницы!), поспешила выйти из комнаты.