— Твоя мама не держит зла на бабушку? — по дороге спросила Алиса.
— Она говорит, что простила Розу уже в тот момент, когда та выгнала ее, семнадцатилетнюю девочку, из дома. Она простила, потому что хотела продолжать любить ее. Тетя Эмми считает, что это самый впечатляющий поступок в маминой жизни. А ты простишь отца?
Алиса вздрогнула. Ей не приходила мысль о прощении Уильяма Уотерса, она думала лишь о том, сможет ли простить Джулию. У нее не было никаких чувств к отцу, она как будто смотрела фильм, но пока что не разобралась, кто из персонажей отрицательный герой. Алиса пожала плечами, глядя на Иззи, на ответ это не тянуло.
Когда девушки вернулись, из-за входной двери донесся голос Розы, разговаривавшей с Джулией. Они остановились на крыльце и стали слушать.
— По-моему, вам только во благо, что я перестала жать на газ. Отбыла себе во Флориду, и вы прекрасно справились, выстроив свои жизни. Джози милая. Я не очень понимаю, зачем им подопечный ребенок, но эта забава безвредная. А вот Иззи классная, прям я в молодости. — Роза говорила без пауз, словно компенсируя долгие годы молчания. — Ты видела огород Эмелин и Цецилии? В целом недурно, хотя они ничего не смыслят в подзимней посадке. Грядки неправильные, весной картофель вряд ли взойдет, но завтра надо глянуть внимательнее.
Алиса не видела реакции матери, но представила, как та закатывает глаза. Однако мать не возразила и не сказала ничего резкого. Цецилия задала тон этому дню, и все, кто был потерян, включая Джулию и Алису, были приняты такими, какие они есть.
— Роза невероятная, — прошептала Иззи и улыбнулась. — Да и вообще все это невероятно.
— Насколько невероятно? — скептически спросила Алиса, и кузина ее радостно засмеялась:
— Смотри-ка, ты шутишь. Значит, маленько оттаяла! А то выглядела такой ошеломленной, когда появилась здесь.
Девушки вошли в дом. К ним устремилась Джулия и проделала то, чему Алиса уже несколько раз была свидетельницей, — крепко обняла Иззи и поцеловала ее в щеку. Она скучала по этой малышке, тогда как все остальные скучали по малышке Алисе. Наверное, матери удается вести себя сдержанно с ней, решила Алиса, потому что есть другая девушка, на которую тоже можно изливать свою любовь.
Три сестры были рядом: Эмелин баюкала малыша, Цецилия, у которой залегли тени под глазами, складывала бумажные салфетки, Джулия, выпустив из объятий племянницу, выглядела неприкаянной.
— Правда, что не будет панихиды в церкви Святого Прокопия? — спросила Роза.
— Сильвия этого не хотела бы, мама, — мягко проговорила Эмелин.
Было видно, что пожилая женщина изо всех сил старается скрыть неодобрение, пытается держать рот на замке. Рядом с тетушками, бабушкой, матерью и кузиной Алиса вновь себя почувствовала астронавтом. Ей было трудно дышать, тело словно наполняли электрические помехи.
— Утешает хотя бы то, что Сильвия и Чарли теперь вместе, — сказала Роза.
На миг три ее дочери превратились в маленьких девочек, верящих каждому слову матери. Лица их выражали надежду, что сестра и отец вправду свиделись. Алисе пришло в голову, что ради встречи с отцом она покинула свой дом, а Сильвия тоже покинула дом — свою жизнь, — чтобы воссоединиться с родителем. Додумать эту мысль до конца не хватало духу, но Алиса почти физически ощущала близкое присутствие Уильяма.
— Вы знаете, что скажет папа, увидев Сильвию? — тихо спросила Джулия.
Сестры кивнули, и за всех ответила Цецилия:
— Привет, красавица.
Ужинали поделенным на ломти сэндвичем-субмариной, чипсами и вином. Джулия коснулась руки дочери. Алиса уже не злилась на мать, в душе ее не осталось места для злости. Она поняла, что в домах своих сестер ее мать чувствует себя таким же астронавтом. Им обеим здесь все было внове, поскольку Джулия, отрезав дочь от чикагской жизни, отсекла от нее и себя. Сюда они прибыли с одной планеты и, как два астронавта, были соединены тросом, который не разорвать, — любовью. А в новой чикагской семье удивляла обширность любви, вмещавшей в себя живых и мертвых, а также стремление переговорить и одолеть в споре ближнего. Алису поражало, что на стенах коридоров висели портреты женщин, которые ходили по этим самым коридорам.
— В последнюю нашу встречу Сильвия попросила кое-что передать тебе после ее смерти, — сказала Джулия. — Я думала, время еще есть, и брать не хотела… Давай-ка где-нибудь уединимся.
Они прошли в кухню, однако во всем доме уединиться было нелегко. К вечеру народу набралось изрядно. Приятель Иззи, полный конопатый парень, сновал по комнатам, исполняя поручения тетушек. В углу гостиной в кресле расположился седеющий мужчина по имени Фрэнк, некогда живший на одной улице с сестрами Падавано. В кухне возле кофемашины сгрудились библиотекарши, многолетние коллеги Сильвии. Прибыло еще больше высоченных мужчин, будто сорокавосьмилетний Уильям успел поиграть в десятке команд как минимум. Одни были молоды и мускулисты, других уже чуть ссутулил возраст. Похоже, Кент знал каждого, и обнимался с каждым. Опять выставили тарелки с едой, Иззи громко пригласила всех к столу.
Заметив, что дочь разглядывает людское столпотворение, Джулия сказала:
— Глупо, конечно, но я полагала, что с моим отъездом жизнь здесь замрет. Если вдруг вернусь, думала я, то вернусь в ту, прошлую, жизнь. Но нет, жизнь тут вовсе не остановилась, бьет ключом.
— И довольно шумно бьет, — кивнула Алиса.
Текли часы, и всем, кто любил Сильвию и скорбел по ней, от мысли, что она уже не страдает и, умерев в одночасье, избегла долгого мучительного конца, стало все же чуть-чуть легче. Кое-кто даже тихо смеялся, вспоминая ее и радуясь встрече с друзьями. Лишь у одного человека боль ничуть не стихала. Раз-другой Уильям появился в доме, но к дочери не подходил и почти сразу возвращался во двор. «Наверное, на воздухе ему лучше», — думала Алиса. Все время рядом с ним был кто-нибудь из старых товарищей — они вместе прохаживались вдоль огорода и забора. Иногда Уильям присаживался на каменную скамью возле колодца и застывал, спрятав лицо в ладонях.
Джулия достала из сумки четырехугольный сверток, перетянутый бечевкой.
— Вот книга о нашей семье, которую писала Сильвия. Я ее не читала, но сестра сказала, что это рассказ о нашем детстве, твоем дедушке и обо всем, что случилось после его смерти. Писала она долго и, по ее словам, сумбурно. — Джулия опустила взгляд на сверток. — Сильвия просила передать, что теперь это твоя собственность и ты можешь делать с ней что захочешь — отредактировать, издать или просто выбросить. Ей все равно, сказала она, но это твое.
Алиса взяла сверток, ощутив знакомую тяжесть рукописи. От такого подарка слегка кружилась голова.
— Сильвия знала, что я редактор?
— Да, я ей говорила. Я рассказывала о тебе, она хотела знать абсолютно все.
Более ценного дара Алиса не могла и представить — теперь она узнает обо всем, что пропустила. И в этой книге ее собственная история. А в виде бонуса — оправдание, чтобы на время скрыться от шумной любвеобильной семьи, в которую она вошла. Алиса уже решила (она сама не знала, когда именно это произошло, но где-то в суматохе последних суток), что задержится в Чикаго. Насколько — бог его знает. Эмелин и Цецилия выразили надежду, что она останется насовсем, и предложили занять любую комнату в любом из их домов. Алиса никогда не брала отпуск, но отдых заслужила. Теперь она найдет тихое убежище и станет читать.
Иззи уже начала рассказывать о детстве сестер Падавано, и Алисе казалось, что в этой рукописи есть нечто от мифологии и эпоса. А мысль, что в повествовании она наверняка обнаружит и себя, добавляла волнения. Там рассказ о встрече и расставании ее родителей, об ее рождении. А что станет с ней на страницах, которые еще не написаны? Где она будет жить? Кого и что полюбит?
Джулия глянула на людную гостиную и повернулась к дочери:
— Не думала, что когда-нибудь это скажу… — она запнулась, — но, по-моему, тебе нужно поговорить с отцом.
С момента приезда Алису постоянно что-нибудь ошеломляло, но сейчас она ничуть не удивилась. Похоже, именно эти слова она и ожидала услышать. Ей нравилось жить налегке, чтобы, случись потоп, схватить самое необходимое и взобраться на гору. Однако всего, что накопилось, начиная с ужина в греческом ресторане и заканчивая Чикаго, не удержишь в охапке. Семья Падавано показала ей любовь, которая охватывала абсолютно все. Сейчас таинственный внутренний голос, прежде не советовавший приближаться к безмолвному человеку во дворе, сказал, что теперь можно. Уильям Уотерс был готов к встрече. И Алиса, что удивительно, тоже.
Она положила рукопись на стол и обняла мать. В ответ Джулия прижала ее к себе, как это делала в Алисином детстве, чтобы показать, как сильно она любит ее. Алиса улыбнулась и приникла головой к голове матери, спутав свои прямые волосы с ее кудрями. Сейчас ее буквально затопило прощением, о котором говорила Иззи. Она простила себе свою замкнутость, простила родителей за их отчаянные решения ее защитить. Она простила возможные ошибки, о которых прочтет в рукописи. Сегодня днем Эмелин, заметив, как она наблюдает за рыданиями Розы, шепнула: «Горе — это любовь», и сейчас Алиса подумала: «Прощение — тоже любовь». Мать с дочерью обняли друг друга в тихом коридоре дома, в котором бурлила жизнь.
Они отстранились друг от друга, и Алиса сказала:
— Я боюсь.
— Я тоже, — кивнула Джулия, однако взяла чье-то брошенное на стул пальто и подала его дочери.
Алиса накинула пальто и медленно вышла во двор.
УильямНоябрь 2008
Уильям кружил по двору. Его лихорадило от тоски, и безостановочное движение казалось ему лучшим способом изгнать эту тоску, чтобы вместе с потом она вышла из пор. Скорбь ничуть не напоминала депрессию, признаки которой он хорошо знал. Та означала уход от всего, безразличие, пугающую тишину. Сейчас чувства скакали наподобие взбесившегося брандспойта. Требовалось как можно скорее усмирить этот шланг, потому что здесь была Алиса. Ей достал