– Так надо, – усмехнулся он. – Подготовка.
А вечером позвонил ему Лёвик и радостно сообщил:
– Ты мне все набрехал! Папа сказал, что без него никакие трассы не строят! Вот!
Глава VIIIСтрашная месть
Погода испортилась. Вернее, стала такой, какой ей и положено быть в это время года.
Желтая и красная листва уже вся лежала на земле, а не трепетала под ветерком на ветках. Почти постоянно по небу бежали серые неопрятные облака и сеяли на землю мелкий дождик.
По утрам стало все труднее просыпаться, и все неохотнее было идти в школу. Тем более что своим видом она нас не радовала. Под дождем заметнее стали трещины в стенах, облупившаяся краска на дверях и оконных рамах, выбоины и щербинки на школьном крыльце.
Семен Михалыч постоянно вздыхал и хмурился, размышляя, где добыть денег на ремонт? Внутри он школу, конечно, за лето обновил, даже компьютерный класс оборудовал, а вот на внешний ремонт денег у него не было.
А тут еще стройка. Которая, несмотря на противодействие, все-таки росла и ширилась. Уже подтянули всякие коммуникации, вывели здание на нулевой уровень. Вот-вот начнут расти этажи. Которые скроют от нас и наш парк, и проспект, и соседние дома. А главное – окончательно убьют надежду на восстановление стадиона.
Борьба, конечно, продолжалась. Школа писала письма, родительский комитет даже однажды попытался в знак протеста перекрыть проспект, но все бесполезно. Школа получила официальные ответы, а членов родительского комитета водители машин вежливо, но дружно взяли под руки и вывели с проезжей части.
– Это потому, что мы не дружно выступили, – кипятилась мамаша Прошкина, председатель родительского комитета. – Ряды наши очень жидкие были. Вот если бы на проезжую часть вышла вся школа…
– Ну уж нет! Вот уж отставить! – вспылил Семен Михайлович, и его усы встали дыбом. – Соберите всех родителей, если уж очень хочется, но детей на дорогу я не выпущу!
Не знаю, что имел в виду наш директор. Наверное, нашу безопасность. Но я думаю, если бы наши пацаны притопали на проспект, то тревожиться пришлось бы не за них, а за городской транспорт.
В пятницу Семен Михайлович объявил по школе:
– В воскресенье весь личный состав выходит на воскресник. В девять ноль-ноль. Можете пригласить и своих родителей.
Вообще, мы любим всякие субботники и воскресники. Во-первых, это не уроки, а во-вторых, на них всегда весело и дружно.
А директора, видимо, угнетал сиротливый вид вверенной ему школы, и он хотел хотя бы вокруг нее навести порядок.
Ничьи родители на воскресник не пришли, у них нашлись свои дела. Зато ребята (старшие) собрались почти все. И все учителя тоже. Даже практикантка тетя Ира.
Она пришла под легким моросящим дождиком от метро. Бедняжка. Вот только приехала она не на метро. Это мы уже установили.
Дело в том, что когда мы с Алешкой пошли к школе, он мне сказал:
– Дим, проведем следственный эксперимент. Давай мимо метро пройдем, ладно? Кое-что увидишь. Тебе будет полезно.
Мы подошли к станции и спрятались от дождика под козырьком подземного перехода. Народу было не много – воскресное утро, пол-Москвы еще спит.
– Вон она, – сказал Алешка. – Узнаешь?
Из черной, блестящей от дождя машины вышла наша Ирочка, распахнула зонтик и зашагала к школе. И хотя машина тотчас же отъехала, я успел заметить, что за рулем сидит наш знакомый Тоник.
– Узнал? – спросил Алешка.
– Тетю Иру?
– Машину. Это «мерс» Кошкинда.
А ведь правда! «Мерсы», конечно, все на одно лицо, но мне в первый раз показалась знакомой эта машина. Только я никак не мог вспомнить, что в ней такого знакомого? Сейчас увидел и сообразил: с зеркальца на ветровом стекле свисали на шнурочке миниатюрные боксерские перчатки. Наверняка их Тоник повесил, он здорово на бывшего боксера похож: у него нос приплюснутый и уши к голове вплотную прижаты.
– Ваша Ирочка, – сказал Алешка, – каждый день на этом «мерсе» подъезжает. И уезжает тоже. Вот только почему ее ни разу до самой школы не подвезли? Подумай.
А что тут думать? Ясно – чтобы никто ее не увидел.
– Теперь, Дим, ты понял, какое спецзадание шефа «Кис-кис» она выполняет?
Теперь понял – проводить уроки литературы вместо Бонифация.
Алешка эту мою мысль прочитал на моем лице и безжалостно расхохотался.
– Дим! Ты наивный!
Я понял, что у него чуть не вырвалось другое слово, более определенное.
– Дим! Вспомни разговор, который мы у Кошкинда в приемной слышали.
Вот это да! А я думал, что Алешка тогда водой наливался и конфетами объедался. Ничего не видел, ничего не слышал.
– «У Ирки практика. И еще она спецзадание шефа выполняет», – напомнил Алешка. – Та Ирка и ваша тетя Ира – один и тот же человек, Дим. Кошкинд ее специально подослал, чтобы она разнюхала, кто такие «непримиримые».
Неслабо! То-то она про всякую борьбу нам твердила. И про стержни. И как она боролась с учителем рисования. Она же просто в доверие к нам входила!
Вот поганка! Она, говоря юридическим языком, хотела внедриться к нам и выдать нас всех своему шефу. И его амбалам – Джину и Тонику. Она им и на Никишова указала! Догадалась все-таки. А он ей, похоже, доверился.
Мы побежали к школе. Там уже все собрались. Да и дождик кончился. Наш завхоз раздал грабли и большие мешки для мусора, в основном – для опавшей листвы. В прошлом году осень была сухой, и мы, собрав листву в кучки, поджигали их. Школу окружал горьковатый дым, от чего было здорово и… как-то грустно. А сейчас вся листва лежала тяжелым мокрым ковром. Такую и бензином не подожжешь. Приходилось собирать ее в мешки и забрасывать в кузов грузовика.
Но все равно было весело и суматошно. Несмотря на то что опять заморосил мелкий дождик, Алешка работал наравне со старшими и все время о чем-то шептался с Никишовым.
В общем, они дошептались!
Сначала, правда, Никишов, слушая его, вертел пальцем у виска. Потом призадумался, а после вдруг выронил мешок, расхохотался и в восторге хлопнул Алешку по плечу. Два балбеса – маленький и здоровый. Зато не тюфяки, внутренне признал я. Тем более что они подозвали меня, чтобы дать мне хитрое поручение.
– Дим, ты только не обижайся… Ты у нас очень дружелюбный и доверчивый. Никто от тебя подвоха не ждет…
Ага, тюфяк, словом.
– Иди к тете Ире и скажи ей, что Михалыч просил ее зайти на стройку, найти прораба и попросить у него пучок арматуры, чтобы завязывать мешки с листьями. Понял? Но только всерьез говори с ней.
Ничего не понял! Арматура – это длинные стальные прутья в палец толщиной. Как ими мешки завязывать? Но расспрашивать я не стал, не хотелось, чтобы к «тюфяку» еще что-нибудь добавилось. Покруче и пообиднее.
И я пошел. Тетя Ира работала в паре с мамашей Прошкина. Мамаша Прошкина старалась вовсю, а тетя Ира все время смотрелась в зеркальце и подправляла свои черные, загнутые, как у куклы, ресницы.
– Ирина Серафимовна, – сказал я, – Семен Михалыч просил вас сходить на стройку и попросить у прораба немного арматуры. Для мешков. А то завязок не хватает.
– Будет сделано! – шутливо ответила тетя Ира и поскакала к воротам. Там она пару раз хлопнула ресницами, и охранники без проблем пропустили ее на стройку. Она побегала по территории, позаглядывала во все уголки, но прораба не нашла. Что он, дурак – в воскресенье работать?
– Его нет, – сказала она, вернувшись. – Что делать?
– Что-нибудь придумаем, – буркнул я и пошел будто бы к директору.
– Порядок? – спросили меня Алешка с Никишовым.
– Прораба нет, арматуры не дали.
Они переглянулись. И почему-то очень довольные куда-то смылись. Причем так, что никто, кроме меня, этого не заметил.
Тут на крыльце появился Семен Михалыч и, объявив конец работам, позвал всех в буфет – на чай и угощение.
Скажу сразу, что в понедельник, прямо с утра, в школу заявился наш неутомимый прораб и привычно прошел к директору.
Ничего новенького – очередная жалоба на нас. Якобы кто-то сунул в какой-то рубильник какие-то пластиковые прокладки и обесточил тем самым три бетономешалки.
– Ну я, я это сделал! – вспылил директор. – Назло! В бессильной ярости! Так и доложи своему Кошкинду!
А стоял он в тот момент в дверях своего кабинета, и вся школа его слышала. А самое главное – его слышал наш Лешка, и тут же в его глазах засверкали хитренькие искорки. Он подошел к Никишову и что-то ему сказал. Тихонько так, многозначительно. Никишов кивнул в ответ и пошел по коридору.
Не знаю – зачем, но я двинулся за ним. Никишов попутно заглядывал во все классы и кабинеты – будто кого-то искал. И я догадался – кого. И догадался, где он найдет этого человека. Обогнал Никишова, когда он задержался в кабинете физики, и зашел в кабинет литературы.
Вообще-то, у него только название такое, а на деле обычный класс, только по стенам висят портреты великих писателей. И что удивительно – все они усатые и бородатые. Будто борода – признак таланта. И был здесь еще стенд с нашими работами. На нем Бонифаций разместил наиболее удачные наши сочинения. Моих сочинений там не было.
Стенд стоял не вплотную к стене, за ним очень удобно было спрятаться. Что я и сделал. «Тюфяк-тюфяк, а соображаешь», похвалил я сам себя.
Вскоре послышался знакомый стук каблучков и в кабинет вошла тетя Ира. Она положила на стол журнал, прикрыла форточку. И спросила:
– Что тебе?
Я чуть было не ответил: «Не ваше дело!» – но сообразил, что вопрос ее вовсе не ко мне обращен. А к Никишову, вошедшему вслед за тетей Ирой.
Сейчас я узнаю, что ему Лешка посоветовал.
– Ирина Серафимовна! – Никишов мастерски изображал волнение. И сомнение. – Я прямо не знаю, как и сказать-то. В общем, вы нам очень понравились. Вы не обижайтесь, что мы такие вредные. Мы – современные. Для нас нет авторитетов. Мы все подвергаем сомнению. Но вот ваши слова о стержне, о справедливости запали нам в душу.
«Кажется, он сейчас будет ей в любви признаваться», – подумал я. И мне стало неловко. Но у Никишова, оказалось, была другая цель.