репоручила богу отплатить ей добром за хлебную карточку. Но, оказывается, они просто вспомнили, почему она не хочет, чтобы ее называли ни по-новому — "товарищ" или по имени-отчеству, ни по старинке "пани". Если по-новому — будет недоволен ксендз, потому что все "товарищи" не верят в "пана бога". Если по старинке — "пани", — будут недовольны теперешние начальники. А она никому не хочет перечить. Поэтому пусть ее лучше называют так, как нарекли при крещении и как "пан бог", когда придет час, призовет ее… А теперь Нора стояла и смотрела сквозь стеклянную дверь, как она, эта сухонькая старушка, трет мокрой тряпкой в коридоре пол. Может, помочь ей? Нора тихо, одними ногтями, поскреблась в стекло. Старушка вздрогнула и испуганно подняла голову. Потом привычно, как Петронеле после молитвы, встала и поспешила открыть дверь. — Доброе утро… — Нора хотела добавить "тетя Раковска", но не решилась. — Дзень добры, млода начальничка. "Начальничка". Других она тоже не называет ни товарищами, ни панами. Все у нее начальники. Даже Нора, которая в ведомости на зарплату и карточки стоит всего на строчку впереди нее, предпоследней… — Можно, я вам помогу? Старушка так удивилась, что, кажется, даже испугалась. — Мне все равно нечего делать… — пыталась объяснить Нора. — Никого еще нет. — И взяла ведро. — Я вам принесу воды. Когда она вернулась обратно, старушка шепнула свое: "Бог заплац", — и несмело, будто в чужое, макнула в ведро тряпку и опять стала тереть этот некогда крашеный пол. А Нора ждала, когда вода снова станет грязной. Но в кабинет начальника старушка ведра не взяла. — Там мыть не будете? — спросила Нора. — Там паркет, — с гордостью за тот пол ответила старушка. Все равно Нора последовала за ней. И сразу увидела. Пианино. Такое же, как было дома… Нора знала, что оно здесь стоит, видела, когда заносила начальнику его карточки. Тогда от неожиданности чуть не споткнулась о край ковра. Неловко задела стул, стукнулась о кресло. А когда шла назад, старалась не смотреть на этот знакомый черный блеск, на изгиб крышки. Только на дверь. Потом спросила Марите, кто на нем играет. "Никто. Просто так стоит". И все равно Нора прислушивалась — не донесутся ли оттуда звуки музыки. Теперь она стоит рядом. Совсем близко, может коснуться. Педали тоже немножко стертые. И изгиб крышки совсем такой, как у ее пианино. И гнездышки для свечей. Только давно не чищенные. А мама их чистила часто, чтобы блестели. Нора любила представлять себе, как в старину, когда еще не было электричества, музицировали. Свечи в канделябрах, свечи на камине. И в этих гнездышках, по обеим сторонам нотного листа, мерцают, колышутся огоньки свечей. Тогда и оркестры играли при свечах. Мама рассказывала, что Гайдн даже написал симфонию, которую назвал "Прощальной". Когда исполняют финал, валторнист и гобоист, сыграв грустную прощальную тему, гасят на пюпитрах свечи и, взяв инструменты, тихо выходят. Музыка продолжает звучать. Затем играет свою прощальную фразу фаготист и, погасив свечу, тоже уходит. За ним покидает оркестр один из скрипачей. Музыка звучит еще тише. Смолкает мелодия флейтиста, и гаснет на его пюпитре свеча. На просцениуме уже полумрак. И грустные, постепенно стихающие звуки. Уже осталась только одна скрипка. Но замирает и ее последняя нота. Гаснет последняя свеча… Нора вздрагивает — старушка нечаянно задела ее, вытирая с пианино пыль. — Можно, я буду? — Нора начинает тряпкой водить, будто гладить знакомую черную крышку, бока. И дерево, словно тоже довольное этим прикосновением, блестит. Стукнула входная дверь. И этот стук вспугнул их — ее и пианино. Оно опять стало чужим, здешним… Уже приходят на работу. Надо выйти отсюда. Но она стоит. И все водит мягкой тряпкой по знакомой поверхности пианино. Раздается мужской голос. Может, это начальник? А если спросит, почему она здесь? Нора отрывается от пианино и выбегает в коридор. В дверь входит секретарша Лаукайте в красивом синем пальто. Рагенас Людмила Афанасьевна в своей шинели. Кассирша. Вторая девушка из бухгалтерии, Юля, с косами вокруг головы. Начальник отдела кадров Мотылев, тоже в шинели. Товарищ Астраускас, Марите. Можно подумать, что все они собирались внизу, у подъезда, чтобы вместе подняться по лестнице. А прямо от двери снова расходятся. Будто разветвляются — каждый в свою комнату. — Ты что здесь делаешь так рано? — удивляется Марите. — Пыль вытирала… Марите поднимает вверх подкрашенные брови. Водворяет их на место, но вокруг глаз собирает гармошку морщинок. Улыбается и Людмила Афанасьевна. Даже товарищ Астраускас. Неужели она так смешно ответила? Сегодня она, кажется, все утро говорила невпопад. Когда еще улыбались ее ответу: "Пыль вытирала", — Нора почему-то рассказала, как вчера купила совсем ненужную щетку. Тут уж засмеялись вслух. А Нора еще стала изображать, как шла по городу, гордо размахивая этой старой потертой щеткой. И всем опять было смешно. Ей самой тоже. Даже недовольство тети Любы, что нечего еще чистить, казалось очень потешным. Но вдруг Нора вспомнила, что забыла эту щетку у Иоанны. А там в кресле-качалке ее мама… Рассказала им. Стало еще грустнее. Вернулись и ночные раздумья. Что написать Алдоне? И Нора им рассказала про вчерашнее письмо, про то, что дедка хотят сделать председателем. — Очень хорошо, — обрадовалась Людмила Афанасьевна. — Только такому человеку и быть председателем. — Но там же бандиты… И Алдона не знает, что делать. — Советуется с тобой? — подозрительно серьезно спросила Марите. — Почему бы и нет? — заступился за нее товарищ Астраускас. — Наша Нора вполне взрослый человек. Он сказал "наша". Но почему-то думает, что она взрослая…А Людмила Афанасьевна, закладывая в машинку новый лист, тихо вздохнула. — По-моему, в таких делах не спрашивают совета. Тут уж как совесть подскажет… Норе показалось — она вспомнила о своем сыне. Добровольно ушел на фронт и погиб в свой день рождения — исполнилось восемнадцать лет… Получив похоронную, Людмила Афанасьевна тоже попросилась на фронт. Демобилизовали ее недавно, по состоянию здоровья: она дважды была ранена. Нора почувствовала, что в комнате очень тихо. Щелкнул портсигар — это Людмила Афанасьевна вынула папиросу. Курить она тоже начала после гибели сына… И опять тишина. Марите начала печатать. Будто силясь раздолбить эту тишину, расколоть ее. Но она все равно оставалась — сверху, рядом. Вклинивалась в паузы. Нора очень хотела стряхнуть ее, услышать хотя бы свой голос. — Извините, пожалуйста… Людмила Афанасьевна вопросительно посмотрела на нее. — …что я рассказала… Как учительница ждет сына. Людмила Афанасьевна вздохнула. — Ничего… Я ведь тоже жду. Не так, как она… Но все равно еще не могу поверить, что его нет. Значит, это ничего! Можно ждать, даже если знаешь?.. А вчера она этого так испугалась. Подумала, что и она как учительница. И Норе очень захотелось сказать Людмиле Афанасьевне что-нибудь хорошее. — Может быть, ваш Игорь правда вернется… — Нет… Муж его сам хоронил. Они в одном полку воевали… И Норе стало стыдно, что она сегодня все говорит невпопад. Хоть бы товарищ Астраускас скорее послал в город разносить бумаги. Но, как назло, идти никуда не надо было. Лежало только одно письмо, и то не срочное, можно отнести завтра, вместе с другими. Нора принялась расчерчивать журнал. Тот, в котором расписываются, когда приходят на работу и когда уходят. Она старалась ни о чем не думать. Только выстраивать эти ровные линии через каждые шесть клеточек. Она и геометрию любила только потому, что можно чертить. Красиво, разноцветными карандашами. Треугольник или квадрат — синим, пересекающую линию — красным. Пунктиры — черным. Здесь разноцветных карандашей нет. Только фиолетовые чернила и огрызок химического карандаша. Вот Нора ими и "забавляется", как Марите это называет. Она вообще говорит, что Нора зря делает все то, что каждый велит. Журнал — дело секретарши, заметки в стенгазету наклеивать — есть редколлегия. Надо уметь себя поставить. А то всякий норовит спихнуть ей то, что самому делать неохота. Но другое, то, что они делают, она ведь не умеет… Марите советует учиться печатать на машинке — это всегда верный кусок хлеба. И, чтобы заработать его, не надо быть у всех на побегушках. А Норе кажется — все равно, как его заработать. Главное, что сама зарабатываешь, что тебе его не дают другие. Да и разносить бумаги или чертить совсем нетрудно. Будто даже не настоящая это работа, а так… И Нора чертит. По пять линий на странице. А, переворачивая, украдкой поглядывает на Людмилу Афанасьевну- очень она грустная? Раньше, до войны, наверно, была такая же, как все мамы. Спрашивала про отметки, накрывала на стол. И улыбалась. Не курила. А каким был ее сын, Игорь? Может, такой, как Микас? Красивый, воспитанный. А может, как Йонас, на которого его мама вечно жаловалась: не слушается, не хочет заниматься. Нет, Игорь, наверно, был хорошим. Учился хорошо. И за обедом рассказывал про свои пятерки. А Людмила Афанасьевна, будто невзначай, подкладывала ему еще одну котлету. Теперь этого уже никогда не будет. И его самого Людмила Афанасьевна больше не увидит. И она это знает. А вот сидит, печатает. Но ей же плохо. Очень плохо! Неожиданно — Нора даже вздрагивает, и линия на странице сбивается вкривь — открывается дверь. В комнату входит товарищ Мотылев, тот самый начальник отдела кадров, который ее сюда принимал. — Людмила Афанасьевна, — говорит он под скрип своих сапог, — к сожалению, вам сегодня ночью придется дежурить. — Почему сегодня? — Она, кажется, огорчена. — Мне же завтра. — Заболела Руткуте, и график передвигается на день вперед. — А я как раз на сегодня договорилась… — Можно мне? — вызывается Нора. — Я могу! Людмила Афанасьевна, кажется, не верит. — Честное слово, могу! Мне все равно. Поменяемся. — Нора очень хочет, чтобы Людмила Афанасьевна согласилась. — Ладно, договоритесь, потом мне скажете, кто будет. — И Мотылев выходит. Нора уже дважды проверила, хорошо ли заперта входная дверь. Подходила к отделу кадров. Сургучная печать смотрела на нее круглым коричневым глазом. Обошла комнаты. Никого. Лишь письменные столы, будто застывшие безглавые мамонты, стоят, упершись в пол. Вернулась в комнату секретарши. Телефон молчит. Марите, уходя, пошутила: "Будет скучно, позвони кому-нибудь". Некому. Это раньше она звонила Юдите, другим девочкам. Папа сердился — даже задачи по телефону решают. А теперь ни Юдиты, ни уроков, ни задач… И сюда никто не звонит. Тихо. Дома у них аппарат был совсем другой. Высокий рычажок для трубки и ручка. Надо было покрутить, чтобы телефонистка ответила. А этот без ручки. Достаточно снять трубку. Правда, товарищ Астраускас жалуется, что иногда приходится долго ждать, пока телефонистка отзовется. Только "восьмая" быстрая. И голос у нее веселый. Едва успеваешь снять трубку, а она уже, будто здороваясь: "Восьмая!" Говорят, после войны телефонисток не будет. Поставят автоматические станции, и каждый сам сможет набрать номер. Нора очень удивилась — как же это? Товарищ Астраускас стал объяснять. (Он всегда ей все объясняет, как учитель.) Но она ничего не поняла и только краснела — опять не знает того, что другим понятно. А в анкете написано: "незаконченное среднее"… Она всем, наверно, кажется похожей на Пране-молочницу, которая вместо подписи ставила три крестика. Об этом Нора думает каждый раз, когда говорят о книгах, истории, политике, а она стыдливо молчит. К