ку. И тихо повторила: — Большое спасибо. От Марите тоже. — Да не за что. Я ж ей говорила — пусть приходит. — А когда? — ухватилась Нора. — Когда хочет. — А мне…можно с ней? Мы вместе работаем. Кассирша посмотрела на нее. Будто только теперь увидела. — Так это она о тебе рассказывала, что ты пряталась? Нора кивнула. — Да… Досталось тебе… — Но вам же было страшнее! — вырвалось у Норы. Тетя Аня не спросила, откуда она знает. Только вздохнула. — Не то слово… — А вам тоже говорят, что надо забыть? — неожиданно спросила Нора. — Забыть?! — Да… — Нора спохватилась, что она уже внутри, в кассе. А даже не заметила, как вошла. — Мне говорят, что не надо все время помнить, говорить… — Забыть могут только те, кому нечего помнить. Или не хотят. Живут прежней жизнью. А у кого жизнь осталась там… — Где? — В лесу…Где расстреливали. Когда я туда приезжаю… — Вы туда ездите? — Нора так удивилась, что даже перебила ее. — Конечно. Норе послышался упрек. Она вот в кино ходила… — Я тоже хочу туда. Можно?.. — Почему ж нет…Туда пропуска не нужны, не кино. Всего лишь лес. Но лес мертвых, — она вздохнула, — которых теперь больше, чем живых. Норе это однажды и самой показалось. Когда она стала вспоминать всех своих довоенных знакомых… — Закрой дверь, — попросила тетя Аня. — Сквозняк. Нора закрыла, и ей показалось, что они в маленьком укрытии. Лежать тут можно будет только свернувшись. Тетя Аня выдвинула ящик с деньгами. Там стопками были сложены червонцы, рубли. — Еще эти рапортички заполняй, — сказала она недовольно и стала что-то писать. Наверно, сколько каких билетов продано. Норе бы нравилось так писать. Потом умножить, сложить. Совсем как школьная задача, только для маленьких. Можно, я вам помогу? — Тут помогать нечего. — И тетя Аня принялась умножать. Только не как их кассирша, на счетах, а на бумажке. Даже вслух. — Восемью три — двадцать четыре…Восемью девять… Нора тоже умножала. Но про себя, в уме. Она не спит. Сидит, даже полулежит в высоком кресле-качалке, вытянув ноги на приставленный стул, накрытая большим тулупом, который тетя Аня принесла от соседей. Спать совсем не хочется, хотя тетя Аня давно похрапывает на своем матрасе в углу. Такая, спящая, с этим громким храпом, она кажется Норе совсем другой. И Нора старается не слышать этот храп, чтобы тетя Аня была такой, как весь вечер, когда слушала, сама рассказывала… Сперва, когда они вышли из кассы, Нора хотела ее только проводить, но тетя Аня предложила зайти. Комната Норе показалась очень большой. Наверно, потому, что почти пустая — только старый матрас на полу, стол, один стул и кресло-качалка. Тетя Аня принесла чайник, две чашки (они так и остались стоять на столе рядом, как две подружки), начатую пачечку сахарина. Нора не помнит, когда начала рассказывать. Как увели маму с бабушкой. Как она пряталась у мельника, как ночью пробежала мимо тех трех повешенных…Олесной яме рассказала. Тетя Аня ни разу не удивилась, как другие: "Как ты могла это вынести?". Не заохала. Просто слушала. Только когда Нора, рассказав о Петронеле, сразу начала о Стролисах, спросила: — А почему ты от нее ушла? И Нора впервые ответила не то, что другим: "Там больше нельзя было оставаться", — а объяснила: — Петронеле на исповеди призналась ксендзу, что прячет меня. А он…Нет, не выдал немцам, а то бы и Петронеле забрали. Он подослал соседку, чтобы та велела мне убраться. Иначе они сами… староста, полицаи… Тетя Аня молчала. — Но Петронеле не виновата! Она же не знала, что ксендз такой…Не понимала, почему я так внезапно ухожу. Уговаривала остаться. Тетя Аня кивнула. И Нора дальше рассказывала. Как опять искала пристанища. Как ее долго не впускали. Пока не постучалась к Стролисам…И о Винцукасе рассказала. И о Стасе. И как Антанас вез ее в санях к дедку. Тетя Аня все слушала. Ни разу не напомнила, что чай остыл, что, наверно, скоро уже комендантский час. Нора это сама понимала, но не могла остановиться. Казалось, она все это рассказывает в первый раз… Тетя Аня даже не подняла головы, когда за стеной по радио стали бить кремлевские куранты. Двенадцать. А Нора теперь рассказывала, как вернулась. Как встретилась с отцом. И про костыли сказала. И про тетю Любу. Даже про свое ночное дежурство — как сидела у пианино… Тетя Аня молчала. Смотрела на крохотные таблеточки сахарина и даже не моргала. Наконец произнесла: — Я ведь тоже не всегда была кассиршей… Нора ждала, чтобы она продолжила. — Акушеркой была. Принимала детей, новорожденных. — Так почему вы теперь?.. — Нора не знала, можно ли сказать "не принимаете". Тетя Аня долго молчала. Потом подняла голову, посмотрела на нее. Будто раздумывая, поймет ли. И заговорила: — Когда я вернулась сюда, немцев уже не было. В первое утро даже не знала, куда идти. Как будто в другой город попала. Знакомый, но чужой — зайти некуда… И я побрела к лесу. Где их расстреляли. Но…живые там не остаются. И я вернулась в город. Побрела по улицам. Сама не заметила, как оказалась на набережной, где до войны работала в родильном доме. Здание осталось таким же. Но… — тетя Аня помолчала. — Сперва я подумала — мне это снится. Из двери вышли двое — женщина и военный. У него на руках лежал завернутый в одеяло…Так всегда заворачивают при выписке. Я остолбенела — рожают?! Опять, все равно рожают? Они прошли мимо меня, улыбаясь… — Наверно, были рады. — А ты знаешь, что детей увозили в крематорий в первую очередь? Плачущих, кричащих бросали в кузова машин. — Помолчав, тетя Аня устало продолжала: — Каждый раз, на каждой детской акции — так это называли — мне казалось, что их вырывают не только у матерей. У меня тоже… Я же их принимала, вызывала первый крик. Чтобы в легкие попал воздух. Чтобы они жили! А теперь они кричали в ужасе, что их убивают. Они знали, что убивают… И может, в этом крике был не только страх, но, и тщетная надежда, что, если они будут очень надрывно кричать, их вернут матерям… Тетя Аня умолкла. И низко, очень низко наклонила голову. — Однажды во время детской акции забрали двойню. — Она снова помолчала, будто вспоминая. — А я как раз в свое последнее дежурство, это было в последнюю предвоенную ночь, тоже приняла двойню. Мальчишек. Обработала их, запеленала, хочу отправить в детскую, а они плачут. Даже заходятся, синеют. Собрались врачи, сестры. Осматриваем — ничего. А кричат. И тут санитарка, старенькая такая у нас была, догадалась: "А вы попробуйте их запеленать вместе. Они ж привыкли чувствовать друг друга". — У тети Ани глаза от воспоминаний чуть потеплели. — И правда, сразу умолкли. И Нора представила себе две крохотные головки в одинаковых чепчиках совсем рядом. Но тетя Аня продолжала: — В лагере тоже была двойня. Не они, другие — Миша и Гриша. Когда их забирали, они уцепились за мать: "Мамочка, не отдавай нас! Мы будем хорошими, только не отдавай!" И она не отдавала… Силой вырвали. Мишу один эсэсовец. Гришеньку — другой. И потащили. Они отбивались, вырывались, тоже посинели от крика… И вдруг я вспомнила нашу санитарку, ее совет. Хотела детям показать, чтобы они были вместе, рядом. Может, будет не так страшно. Но не могла поднять руки… Еще долго потом была как парализованная. И словно глухая — не слышу, что говорят, как бьют в лагерный гонг. Все время в ушах этот детский крик. Даже ночью, во сне. И теперь иногда тоже… Крик и шум моторов. Их запускали, чтобы заглушить плач ребят, крики матерей… Иногда музыка играла… — А этих… Гришу с Мишей… увезли? — Не только их… Сколько матерей тогда лишились рассудка. Такая Ася была. Молодая, красивая. Увидела дым из трубы крематория и как закричит: "Это от моей Адочки!.." А Лиза — ее совсем недавно привезли в лагерь — вдруг подошла к нам, стала обводить всех взглядом и каждому повторять: "Это Боренька. Они жгут моего Бореньку…" Ждала, что мы, может, скажем что-нибудь другое. Но никто не мог этого… сказать другое…Она выбежала из барака и бросилась на проволоку. Нору зазнобило. А тетя Аня все равно продолжала: — Теперь вот опять рожают… Нет, я в этом помогать не могу. Лучше буду кассиршей. Мне протягивают деньги, я даю билет. Идите, смотрите и, если можете, отвлекайтесь. — А вы можете… отвлечься? — Нет. Тетя Аня это сказала очень сурово, и Нора опять почувствовала себя виноватой, что пошла сегодня в кино. Больше тетя Аня ничего не говорила. Спохватилась, что уже поздно, пора спать. Принесла Норе соседский тулуп, придвинула ей к креслу-качалке стул. — Другого у меня ничего нет. — Спасибо, ничего не нужно. Сама она ушла в угол, где на полу ее матрас, и легла. Долго ворочалась, не засыпала, но больше не заговаривала. Теперь спит. Похрапывает. Только иногда внезапно приумолкает, чтобы глубоко, будто выталкивая всю скопившуюся боль, вздохнуть. И снова дышит ровно, с тем же незнакомым похрапыванием.
Глава X
Когда издали завиднелся лес, Нора совсем не обратила на него внимания — они все время шли вдоль холмистых, густо заросших деревьями и кустами склонов, вдоль перелесков. Но тетя Аня вдруг сказала: — Это там… Нора вздрогнула. Будто только теперь поняла, что она и правда идет туда, в тот самый лес… — Их вели по этой дороге… — продолжала тетя Аня. — Они смотрели на эти же кусты… И на тот придорожный столбик. Он отсчитал самый последний их километр… По этой дороге… И Нора стала чувствовать каждый свой шаг, каждое прикосновение ноги к гравию, которого тогда касалась мамина нога. Чудилось, она ступает след в след… Тетя Аня тихо вздохнула. — Иногда хочется попросить — закройте эту дорогу. Пусть по ней не ходят, не ездят…Чтобы колеса машин не вдавливали в землю, не увозили отсюда и не распыляли следы последних шагов. Пусть хоть это останется. Ведь ничего другого нет. Даже могил. Одни пустые ямы… — Как это… пустые? — Перед отступлением оккупанты успели почти всех сжечь. — Кого?! — Нора с трудом заставила себя вымолвить это слово: — Сжечь?.. — Расстрелянных… Разрыли все ямы и оттуда — в костер… Норе казалось, что это какая-то другая, чужая женщина пугает ее. Но голос был тети Ани. — Боялись оставить даже мертвых свидетелей… Пригнали заключенных, и те под дулом автоматов целыми днями перетаскивали на носилках мертвецов. Из ямы — в костер. Нора это словно увидела. Как несут… Свисает, будто размахивая на ходу, мертвая рука. Торчат худые босые ноги. Несут… Такие же люди, только живые… Пока живые… И за то, чтобы пока ходить, видеть, чтобы еще не лежать такими вот на носилках, они несут к костру… А огонь обхватывает, взвивается. Ему все равно, что сжигать… — Говорят, один узнал свою мать, — безжалостно продолжала тетя Аня. — Так закричал, что охранник его сразу пристрелил. Нора сама хотела закричать. Зажмуриться, заткнуть уши, только не слышать больше, не видеть. — Как они могли?… — Кто не мог, сам получал пулю в затылок. И тут же оказывался в костре. И каждый это знал… — Все равно… — Как видно, не все равно… — Тетя Аня умолкла. Нора очень хотела, чтобы она больше ничего не говорила. Но она продолжала: — Особенно, если надеялись убежать. Они по ночам копали подземный лаз из бункера, в котором их держали. — И убежали? Тетя Аня кивнула. — Значит, сейчас живут?! — изумилась Нора. — Те, кого не поймали, остались живы. — Но они же помнят! — Такого, конечно, не забудешь… Тетя Аня не поняла. Нора не это хотела сказать. — Как они могут… теперь, когда больше ничего такого…помнить, что они тогда… Как они теперь могут жить? — Одного таки недавно нашли в петле. А другие…Не ду