л. И Нора все еще не может привыкнуть к этому. Каждый раз, когда он достает папиросу, она хочет попросить, чтобы не закуривал, чтобы был такой, как раньше, дома. Сейчас он тоже курит. И хмуро молчит. Она помнит такое его молчание! Мама это называла: "Папа расстроен". А бабушка говорила: "Сердится". Норе становилось не по себе — может, на нее? Старалась тихо сидеть в своей комнате. А мама, наоборот, заходила к нему в кабинет, разговаривала с ним. Или звонила кому-нибудь из знакомых, приглашала в гости. И папа опять становился обычным, разговорчивым. Но то было раньше, дома. А здесь Нора его ни разу таким не видела. Она и забыла об этом его хмуром молчании. Тетя Люба, может, даже не знает, что он бывает таким. Потому что никогда, придя домой, не улыбается ему первой, как мама. Наоборот, это он улыбается и смотрит, не грустная ли тетя Люба. Нора снова глянула. Да, хмурый. На кого он сердится? Когда она пришла, он не был таким. И когда ногу осматривал, и когда бинтовал. Волновался. Спрашивал, где упала. Неужели из-за того, что она была в т о м лесу? Нора быстро глянула на тетю Любу. Сидит на диване. Неподвижно, застыв с чулком в руке. Уставилась куда-то в пол и смотрит не моргая. Думает о чем-то. И даже, кажется, забыла, не чувствует, что и они с папой тут, в комнате. Папа тоже будто один. Отгородился дымком папиросы и, видно, мыслями далеко отсюда… Вдруг Норе почудилось, что они… совсем чужие — отец и тетя Люба. Каждый сам, отдельно. И у каждого, когда они вот так молчат, в мыслях что-то свое…Ей даже захотелось, чтобы они заговорили. Сейчас, сразу. Чтобы были обычными, как каждый день. Но они молчали. Может… Догадка мелькнула и сразу скрылась. Нора еле успела ухватить ее. Может, они… вспоминают? Каждый свою прежнюю жизнь. Даже показалось, что отец стал более похожим на того, прежнего. Может быть, правда, вспоминает? Дом, свой кабинет. Или столовую. Мама наливает ему кофе. А напротив сидит бабушка. И она, Нора. Тогдашняя… Но мамы нет! Нора вдруг вспомнила лес, пустые ямы. Мамы нигде, совсем нет! Она быстро, хотя от этого опять заболела нога, отвернулась к стене. Натянула на голову одеяло. Чтобы они ничего не услышали. Мамы нет! Нет!.. — Оставь… Пусть… — Отец, видно, хотел к ней подойти, но тетя Люба его остановила. Он что-то ответил, но слишком тихо. — Ничего… — опять сказала тетя Люба. — Она должна была туда поехать. Там убили ее мать… — Но ведь совсем не окрепла еще. А это может… Что это может, Нора не расслышала: по улице загрохотали танки, а отец с тетей Любой говорили тихо. Нора старалась прислушаться, даже край одеяла над ухом приподняла, но танки очень гремели, и она не уловила ни одного слова. Только когда громыхание наконец стало отдаляться, услышала голос тети Любы: — Свою мать она должна помнить… Отец молчал. Норе показалось, что это молчание тянется очень долго. Но она боялась шевельнуться, чтобы они не вспомнили о ней. Щелкнула зажигалка. Значит, опять закурил. — Разве я говорю, что не должна. Я бы сам ее туда повез. Но пока…Она и так еще вся в прошлом. — Все мы еще в прошлом… Снова стало тихо. А Нора думала…Ей казалось, что они… Раз поженились…Она же не знала, что тоже все помнят… И Марите ей вчера сказала: "Да, в людях ты не очень разбираешься. Испытав то, что ты…" Но тогда же было совсем другое! Тогда Нора знала: те, кто ее впускает, хоть ненадолго, хотя бы погреться, — хорошие. А те, которые прогоняют, — плохие. Теперь, когда говорят, что человек хороший или плохой, — то ведь совсем не поэтому. Правда, иногда Нора еще так думает — только, конечно, совсем о чужих — тогда они спрятали бы ее? Но кроме этого? Какой, например, Рагенас, Нора так и не знает. Все его хвалят, что добрый, справедливый. И правда, он первый сказал, что ордера на платки местком должен дать тем, у кого вообще ничего нет. И глазами показал на Нору. Всегда ей улыбается. Недавно советовал проверить у врача здоровье — столько пережила. Спросил, есть ли у нее дрова на зиму. А вчера специально зашел сказать, что освобождены его родные Мажейкяйские места. И Тельшяй, и Плунге, Тиркшляй — всего семь городов. А там, не указанная в сводке, его родная деревня Теркучяй. "Поехать бы туда, помочь бы им восстанавливаться…" Нора, конечно, могла бы спросить у кого-нибудь, какой он. Но каждый ведь ответит по-своему. Марите скажет, что он хороший. Тетя Аня, как только узнает про подпись на том документе, больше и слушать не станет. А отец объяснит, что о человеке надо иметь собственное мнение, а не чужое. Хотя сам о тете Любе говорит — и что хорошая, и что заботится о ней. Это все правда. Но…Почему она все-таки…так сразу… вышла за папу замуж? Ведь у нее был другой муж. Наверно, хороший, красивый. Любил ее. Но маму тетя Люба очень жалеет. Сегодня вот сказала, что Нора должна помнить. Может, ей неловко, что заняла мамино место? Так ведь она не виновата, что мамы нет. И отцу с ней, наверно, лучше, чем одному. И даже если бы они жили вдвоем. А про маму она часто спрашивает. Однажды, когда отца не было дома и дети играли во дворе, стала расспрашивать, какие у мамы были волосы, какие глаза. Что она любила играть? Сперва Нора отвечала неохотно. Но потом стала рассказывать. Как однажды их остановил на улице какой-то толстый дяденька и спросил, не согласится ли мама сняться для рекламы. А она только рассмеялась: "Снимайте мою дочь, она моложе". Дяденька очень удивился, что Нора ее дочь. Думал, сестренка. Мама иногда и правда была будто сестра. Дурачилась вместе с Норой, помогала придумывать для всего класса первоапрельские шутки. И никогда не ругала. Даже за тройку. И еще Нора тогда рассказала тете Любе, как мама помогала устраивать школьные вечера и сама на них играла. На последнем, в Майский праздник, играла Листа…А накануне бабушка опять начала приставать, чтобы мама пошла в парикмахерскую и сделала "настоящую прическу". У мамы волосы сами вились. Она говорила: "Я сама себе парикмахер". Но на этот раз почему-то послушалась бабушку и пошла. Вернулась совсем непохожей на себя. Будто даже не она это, а тетя с обложки журнала. Постояла у зеркала, повернула голову в одну сторону, в другую и сказала: "А теперь ликвидируем следы легкомыслия".И полезла под душ. Вечером, в школе, была причесана как обычно. Нора вспомнила тот вечер…Она знала, что лежит здесь, на этих носилках, даже чувствовала забинтованную ногу, но казалось, будто она снова там, в школе. …Коридоры и классы пусты — все в зале. А на сцене, за роялем- мама… В своем длинном креп-жоржетовом черном платье, с бантом сзади. Чуть наклонив голову, играет. "Ракоци-марш" Листа. А Норе кажется, что она играет вместе с мамой. И пальцы так же ловко бегают по клавишам. Когда она слушает маму, ей не терпится играть так же. Сама себе обещает заниматься много, очень много. Чтобы техника была такая же. И репертуар. Тогда они для школьного вечера подготовят фортепианный дуэт. И выступят вместе… После "Ракоци-марша" маме долго аплодировали. И директор, и учителя. А когда они с мамой после концерта стояли в зале, директор подошел к ним, поблагодарил маму и пригласил на первый вальс. Учитель истории пригласил Нору. Ей было очень неловко танцевать с ним. Ноги, казалось, сами норовят ступить не туда, куда надо. Она их переставляла напряженно, все время боясь сбиться. И еще было жарко, оттого что весь класс, конечно, смотрит на них, а завтра мальчишки будут ее дразнить. И правда, только она утром вошла в класс, уже издали увидела на своей парте бумажку. Большими буквами было написано: "Учительская невеста". Но на первом уроке, когда учительница литовского "Мадам грамотейка" устроила диктант с ударениями на дифтонгах, Нора получила записку SOS с самыми трудными словами. Она быстро проставила ударения и отправила записку обратно. После урока больше никто не вспомнил про "учительскую невесту". Резко зазвонили. Нора вздрогнула, открыла глаза. Она здесь, в этой комнате, лежит на носилках. Тетя Люба пошла открывать дверь. А Норе так не хотелось отпускать воспоминания. Она снова закрыла глаза. Пыталась вернуться в школу. Где их класс, учительская, зал. Но все исчезло. — Опять мокрые ноги? Это тетя Люба говорит ребятам каждый раз. — Я по лужам не прыгала! — сообщает Тата. Нора все еще силится вернуться в школу. Крепче зажмурилась. — Давай играть, — просит Алик. — Ты раненая, а я врач. — Хорошо… — И она окончательно открывает глаза. Когда Нора наконец пришла на работу — с перевязанной еще ногой, даже чуть прихрамывая, — ей показалось, что она тут не была очень давно. А здесь так хорошо! Может быть, что-то изменилось? Нет. Столы те же. И шкаф, и столики. Просто Марите с Людмилой Афанасьевной ей очень обрадовались. Расспрашивали. И она им рассказывала. Неудачно подвернула ногу, упала (только бы не спросили где!). Но ничего. Лежала у отца. Они ее не отпустили домой, да и ходить было так больно. Конечно, ухаживали. И тетя Люба тоже. Спрашивала, как у маленькой, что она хочет есть. Даже перед Татой было неловко. А отец по утрам первой давал читать газеты ей. Чтобы радовалась — еще один город освободили. Марите и Людмила Афанасьевна слушали, улыбались и тоже спросили (в один голос): "Больше не болит?" Потом было как каждое утро. Они принесли из отдела кадров свои машинки. Сняли чехлы. Людмила Афанасьевна свой сложила аккуратно, а Марите просто пихнула за шкаф. Сели печатать. И Нора им не рассказала, какой сильный парень нес ее на руках, и как приходила ее проведать Ядвига Стефановна. Никого не было дома, она сидела возле Норы долго. Рассказывала о сыне. Как он, маленький еще, на даче, полез на дерево и порвал матроску. Сам пришел к отцу, стянул штанишки и серьезно сказал: "Меня надо наказать". Нора хотела рассказать Ядвиге Стефановне, что Винцукас тоже был очень серьезный, но вместо этого почему-то начала о похоронах. Что его гробик был из обрезков. Ядвига Стефановна сама стала расспрашивать о Стролисах: как они ее впустили, как приносили в погреб еду. И Нора поняла — Ядвига Стефановна хочет, чтобы Нора их вспоминала живыми. Только живыми. Потом Ядвига Стефановна "сбросила с себя пять десятков" и стала изображать, какие они, молодые студентки учительской семинарии, были чинные. Но тайком читали романы о любви, пряча их под учебниками латыни. И про экзамены рассказала, и про выпускной вечер. Даже вздохнула — как жаль, что время проходит так безвозвратно. Но хорошо, что это хоть было…И обязательно надо, чтобы у каждого человека это было: юность, учеба, экзамены, мечты, цель. Еще Ядвига Стефановна расспрашивала Нору про школу. И про музыку. Что она играла, что мама любила играть. И про учительницу музыки Статкувене. И про школьных учительниц. Норе было так хорошо это рассказывать! Будто она снова там. Когда Ядвига Стефановна ушла, она сама думала о школе, вспоминала. И неожиданно поразилась: там и теперь так! Классы, уроки, перемены. Хоть бы взглянуть… Очень не терпелось, чтобы нога скорее перестала болеть. Пойдет на работу, товарищ Астраускас пошлет с бумагами, и тогда… Вошел товарищ Астраускас, и Нора словно очнулась — она уже здесь! Сейчас он скажет, что надо пойти…Нора поспешно сунула в ящик папки, ручку. Но он только кивком поздоровался и сел за свой стол. Обхватил голову растопыренными пальцами. Они напряжены, будто им очень трудно удержать тяжесть головы. Марите переглянулась с Людмилой Афанасьевной. Пожала плечами. Наконец он поднял голову. — Рагенаса убили. Бандиты. Нора не ослышалась. Он это сказал. Но…ведь не может быть! — Где? — глухо спросила Марите. —