Глава XII
Нора помнила, что приближается ее день рождения. И раньше, дома, ей казалось, что 5 января — особый день. Даже в календаре это число ей сразу бросалось в глаза. А в школьном дневнике Нора в первый же день учебы проставляла даты далеко вперед — до 5 января. И чем ближе к нему, тем нетерпеливее ждала — будет день рождения! Придут девочки, мальчики. Почти весь класс. Мама испечет торты, сделает желе, придумает веселые игры. В самый последний перед войной день рождения устроили маскарад. Что творилось! Даже бабушку уговорили стать старой графиней, обмахиваться веером, а мама за ширмой пела вместо нее французский романс из "Пиковой дамы". Теперь, в этот день рождения, конечно, ничего не будет. Но все равно она ждала его. Даже нетерпеливо. Накануне вымыла пол. Тетя Янова, узнав, зачем Нора берет у нее ведро и тряпку, принесла две вязанки дров. "Чтобы не устраивать в комнате каток" и как подарок Норе ко дню рождения, а заодно уже и в честь послезавтрашнего "праздника трех королей". Затопили печку. До чего хорошо было! Пахло свежевымытым полом, трещали поленья. Тетя Янова рассказывала, как в деревне парни, нарядившись королями, ходили по хатам колядовать. В комнате стало тепло. Нора начала "наводить красоту". Сменила на комоде и этажерке бумажные салфетки. Положила не простые белые листки, а вырезала узоры. Чтобы выглядели, как настоящие салфетки. И в комоде перевернула бумагу чистой стороной вверх. Теперь ящики уже вообще не такие пустые, как раньше. В верхнем лежат две рубашки, которые дала тетя Люба. Простыня. Во втором ящике — Алдонины письма. А на этажерке — посуда и, главное, вырезки из газет. У Норы их уже много — с сообщениями Совинформбюро и приказами Главнокомандующего. Нора еще раньше решила, что на первой полке будут стоять тарелки, на второй- чашки, на третьей — хлеб и крупа, а на самой нижней — газеты. Пока, правда, у нее есть только мисочка и чашка. Но все равно они стоят каждая на своей полке. Утром Нора по детской привычке выглянула в окно. Ей всегда казалось, что в день ее рождения будет солнечно. И снег будет сверкать особенной белизной. Но было пасмурно. Когда она пришла на работу, Марите, Людмила Афанасьевна и товарищ Астраускас уже сидели. Нора даже испугалась — неужели опоздала? — Сегодня тебя, кажется, положено поздравить, — и Марите подала ей вазочку. Настоящую маленькую вазочку для цветов. Почти такая же, только чуть больше, стояла у мамы на ночном столике. Нора так обрадовалась, что даже не знала, как это объяснить: и что дома была похожая, и что у нее еще никогда не было своей вазочки. — Я поставлю ее на стол! — Я тоже надеюсь, что не на пол, — улыбнулась Марите. Товарищ Астраускас неожиданно встал. Пожал руку и протянул что-то свернутое в трубочку. — Для практического применения. Нотная тетрадь! — изумилась Нора. Совсем новая! Страницы чистые, белые. Даже блестят. — Спасибо! Большое спасибо! — В голове мелькнуло, что она ведь не нужна теперь, но очень не хотелось думать об этом. Нора листала тетрадь, смотрела на знакомые линии… — А у меня ничего памятного нет, — оторвал ее от этих линий голос Людмилы Афанасьевны. — Но хоть отметим. — И она достала из сумки завернутый в шарф солдатский котелок, полный картошки, мисочку с квашеной капустой и целую банку винегрета. Даже вилки принесла. Норе было неловко, что в свой день рождения не она угощает, а сама будто гость. И, похрустывая очень вкусной, совсем как у Алдоны, капустой, решила, что в следующем году она на свой день рождения тоже сделает винегрет, отварит картошку и пригласит всех к себе. После работы она побежала показывать подарки отцу. Там ее тоже поздравили. Тата протянула шарфик. Алик сунул в руку карандаш. Тетя Люба подала варежки. А отец… У него в руках был билет! — На вечер фортепианной музыки. — Мне?! Билет такой же, как до войны, только из толстой, серо-голубой бумаги. Но совсем прежними буквами напечатано: "Партер. 15 ряд. 18 место". Это с левой стороны, будут видны руки пианиста. — Концерт завтра. — Отец улыбался. И тетя Люба. — Спасибо… Большое спасибо… Она пойдет на концерт! Только… сидеть там будет одна… — Почему не спрашиваешь, кто будет играть? — не вытерпел Алик. — Роза Тамаркина, — пояснила тетя Люба. — Говорят, очень талантливая. Это же совсем не важно, кто будет играть. Главное, что будет концерт. Вечер фортепианной музыки. Но вслух она только повторила: — Большое спасибо! Нора посмотрела на отца. Он ждет… Ждет, чтобы она поблагодарила за подарки как раньше, дома. Она быстро поцеловала его в щеку. И почувствовала, как он напряжен, даже мышцы лица упруги. Она повернулась к тете Любе и легонько прикоснулась к ее щеке. — Дети, идите руки мыть! — слишком громко, явно скрывая волнение, сказала тетя Люба. — Ужин, правда, не праздничный, но что поделаешь. — Зато в следующий твой день рождения, — обещал отец, — войны уже не будет, и тогда… Норе почудилось — сейчас он скажет: "Вернется мама!" Но он только сказал: — …Тогда, конечно, отметим как следует. Тетя Люба принесла глиняную миску горячей, дымящейся картошки. Мама в такой миске растирала желтки для торта. Потом давала Норе вылизать. — Селедка! — сообщил Алик. И правда, в другой руке тетя Люба держала блюдце с пятью кусочками селедки. Настоящей селедки! — Давайте пировать. За именинницу! Отец ее поджидал в явном нетерпении. — Ну, как концерт? Понравился? — Очень! Хорошо, что он торопился на дежурство и больше ничего не спросил. А тети Любы не было дома. Как бы Нора им рассказала, что солистка играла мамину любимую Вторую сонату Шопена? И вообще, как рассказать о концерте? Ночью, когда она вернулась к себе и вспоминала его, хотелось об этом сыграть. …Как подошла к филармонии. Огромная входная дверь была заперта. Нора даже испугалась — может, отменили концерт. Но большой рекламный щит с синими в потеках словами стоял прислоненный к стене. И Нора перечитывала знакомые названия произведений. Шопен — Вторая соната. Чайковский — "Времена года". Пошел снег — густой, хлопьями. Такой она представляла себе когда-то давно, когда слушала первую пьесу из "Времен года" — "Январь". Но тогда казалось, что снежинки под эту музыку танцуют в воздухе, резвятся… И на землю опускаются уже усталые. Стремятся скорее: отдохнуть, чтобы снова подняться, теперь уже в вихре…А эти, настоящие снежинки, опускались медленно, плавно… Скользили вдоль щита. Будто хотели все закрыть — и название программы, и фамилию солистки. Нора незаметно, когда близко не было прохожих, сметала своей новой варежкой снег. А в вестибюле был полумрак, горели только две боковые лампочки. Лестница казалась непривычно голой. Наверно, потому, что без своей прежней ковровой дорожки. Гардероб задернут черным в заплатах занавесом. Никто туда и не подходил — в пальто, даже в валенках поднимались сразу наверх. А там на окнах такие же черные шторы затемнения. Прежде нарядная анфилада колонн теперь выглядела как обычные, поставленные в ряд столбы. Нора все равно шла вдоль них, притрагивалась к каждому. Здоровалась. Зазвенел звонок. Тот самый! Только, казалось, теперь он звенит слишком громко. Как и раньше, широко распахнулись двери в зал. Нора вошла. Зал выглядел очень просторным. Наверно, оттого, что много мест пустовало. Лепные амуры над сценой те же. И арфы в их ангельски пухлых руках. Сцена тоже совсем прежняя. И у рояля также поднята для концерта крышка. Только электрические обогреватели по обеим сторонам стула для солистки очень непривычны… А потом… Она вздрогнула — балкон стали заполнять…немцы. Пленные. Конечно, пленные. Те самые, которых часто ведут по улице на работу. Но зал сразу перестал казаться прежним. И сцена, и рояль. Здесь были они. Наверху, над нею были их голоса, зеленая форма. Конечно, безвредная уже, без погон, без оружия… Нора съежилась, втяну