— Филипп, что случилось? — Мариль стояла наверху, ее усталые глаза заполняла тревога.
Привидение отступило, и Филипп повернулся лицом к жене.
— Ты! Ты принесла это сюда! — закричал он.
— Филипп…
Он выбежал из дома, обезумевший и гонимый страхом.
— Что ты собираешься делать, Мартин?
Мартин поднял глаза и увидел Алана, прислонившегося к перегородке стойла, его рыжевато-золотистые волосы небрежно спадали на лоб.
— Собираюсь на рыбалку, — ответил Мартин, поднимая удочку и выпрямляясь.
— На улице чертовски жарко.
Мартин пожал плечами.
— Не важно. Жарко везде, а мы с Генералом намерены порыбачить.
Мартин не был уверен, нравится ли ему Алан Монтгомери или нет. Это был странноватый на вид парень, лет двадцати шести, с зелеными глазами и большими ушами, торчавшими на голове. Казалось, что он постоянно улыбается, насвистывает или делает что-то еще.
Алан появился в «Спринг Хейвен» около пяти месяцев назад в поисках работы. Филипп сказал, что у него нет денег, чтобы кого-то нанимать, но разумно позволил провести ночь в амбаре. По какой-то причине Алан остался в имении, работая только за еду и жилье. Будучи крепким, он выполнял обязанности за троих, и постепенно его стали воспринимать как члена семьи.
Алан собирался еще что-то сказать, но в этот момент в амбар ворвался Филипп, совершенно не замечая их присутствия. Он бросил седло на спину лошади и исчез без единого слова.
Мартин старательно притворился, что странное поведение отца его не волнует. С видимой небрежностью он перекинул удочку через плечо и охрипшим голосом произнес:
— Пока, Алан. Пошли, Генерал.
Мариль опустилась на верхнюю ступеньку лестницы после бурного взрыва Филиппа. Она закрыла лицо руками, но глаза оставались сухими. Все слезы выплаканы давным-давно. Сейчас ее заполняла только усталость. Когда же в последний раз она чувствовала что-то еще, кроме вечной усталости?
— О, Филипп. Что происходит с тобою? Что происходит с нами? — прошептала она.
В тысячный раз она попыталась точно припомнить, когда впервые заметила перемену в Филиппе. Когда он взглянул на нее со страхом, ненавистью, а не с любовью в глазах? Возможно, это случилось, когда Брент прислал чек, незадолго до Рождества, и Филипп рыдал в ее объятиях. И снова это повторилось в январе, во время приступа лихорадки.
— Ну ладно, слишком много надо сделать, нельзя рассиживаться весь день, — ослабевшим голосом произнесла вслух Мариль.
Она схватилась за дубовые перила и встала на ноги. В платье, свободно висевшем на худых плечах, она спускалась по лестнице, как старуха. Сойдя, Мариль повернула на кухню, решив посмотреть, что готовит на ужин Сьюзен.
— О! Мистер Монтгомери, я не видела вас, — вскрикнула она, врезавшись в него у задней двери.
— Извините, мэм. С вами все в порядке?
В его голосе прозвучала искренняя забота; руки задержались на ее плечах чуть дольше, чем было необходимо для удержания равновесия. Она взглянула в его смешное лицо и почувствовала странное облегчение.
— Со мной все хорошо, спасибо, мистер Монтгомери.
На лице Алана появилась его обычная кривая улыбка.
— Вам не кажется, что пора называть меня просто Алан? Мне хочется быть для вас другом.
— Да, конечно, вы — друг… Алан. И я действительно ценю все, что вы сделали для нас.
Он кивнул и отступил в сторону, давая ей пройти. У Мариль, когда она протискивалась мимо него, возникло странноватое чувство, что все стало не совсем таким, как было несколько мгновений назад.
Филипп гнал лошадь через поле, подкованные копыта животного колотили по красновато-желтой земле, выбрасывая комья глины. Сейчас Филипп каждый день проводил вот так несколько часов. Он хотел обогнать привидение на скакуне. «Оно» не могло звать его из-за грохота копыт.
Июль почти кончился. С того дня, как он стремительно вырвался из дома, Филипп ночевал в своем офисе в городе. Каждый день он ненадолго заезжал повидать детей, обычно оставаясь с ними на ужин. Конец дня он проводил, подготавливая бесполезные правовые сводки — бесполезные, потому что он был Повстанцем, а у власти находились янки, — или на лошади. Эти скачки стали единственным звеном, связывающим его со здравым умом, и, в минуты просветления, он осознавал это.
Солнце садилось, яркий оранжевый шар ослепительно висел за вырисовывающимися на его фоне деревьями. Он пришпорил лошадь, и они взлетели над забором. Филипп чувствовал власть над животным и упивался ею. «Почему я боюсь ехать домой?» — мысленно спросил он себя.
— Я не боюсь! — произнес он сквозь сжатые зубы и повернул лошадь в направлении «Спринг Хейвен».
Солнце быстро исчезло, Филиппу пришлось перейти на шаг. На вечернем небе засветились миллионы звезд, и он ощутил странную свободу. Ничто не преследовало его. Наконец ему стало легко, и он снова был в состоянии ясно мыслить.
Бедная Мариль. Прошла целая вечность с тех пор, как он был с ней вежлив. Их единственная за день встреча проходила натянуто и неприятно, Филипп постоянно искал свой призрак, Мариль наблюдала за ним. Она стала совсем изможденной за последний год. Когда же он видел ее улыбку или слышал смех — смех, бывший таким заразительным, когда они были моложе? Сегодня ночью он возместит ей все. Он будет просить у нее прощения. Он обнимет ее, займется любовью, и все станет так, как было когда-то.
Филипп молча скакал по полям, с каждым шагом к дому чувствуя себя сильнее. Сейчас безумие и темный туман отступили, и он почувствовал принадлежность к чему-то хорошему. Филипп знал в совершенстве свои земли, так что даже темнота ночи не сбивала его. Скоро он подъехал к жилищам наемных рабочих. Большинство из них стояли пустыми; негры настояли, что будут жить где-то еще, там, где смогут знать, что они свободны. Только Чарли и дядюшка Дэн остались на своем месте, да в одну из хижин въехал Алан.
Хижины вырастали перед ним сплошной темной линией. Филипп осмотрел подпругу и повел лошадь между ними, с тоской в сердце вспоминая время, когда это место бурлило жизнью, женщины склонялись над люльками, негритята бегали и смеялись вокруг. Старики покачивались на верандах, в то время как мужчины трудились на бескрайних акрах хлопковых плантаций. В его памяти не осталось ни нищеты, ни недостатка, ни отсутствия свободы. Он видел прошлое сквозь розовые воспоминания своего детства.
Дверь его дома открылась перед ним, и Филипп замер на месте, не желая ни заходить, ни отвечать на какие-либо вопросы. Он спешил к Мариль — сказать ей, что разум его просветлел, страхи исчезли, что сейчас…
Он услышал ее приглушенный смех и поднял глаза. Золотистый свет из открытой двери окутывал двоих людей на покосившемся крыльце. Алан обнимал ее с видом собственника, проводя любящей рукой по ее распущенным волосам.
— Я люблю тебя, Мариль, — тихо произнесенные слова раздались, как гром в ночи.
Филиппу показалось, что начинает холодеть вдруг воздух. Даже не глядя, он знал, что возвращается призрак, еще чернее и больше, чем прежде. Он повернул голову и смотрел, как приближается его привидение, пронизывая леденящим холодом июльскую жару. «Оно» звало Филиппа, делало знак войти в его пространство, присоединиться к леденящему, похожему на бездну забытью.
— О, Алан, — он услышал нежный вздох Мариль.
Когда ее слова замерли, призрак снова позвал его, уговаривая, обещая место мира и спокойствия, место, где не останется никаких чувств. Подавленный, он вступил в пустоту.
Мариль позволила себе остаться слишком долго. Рука Алана лежала поперек ее живота, и когда она попыталась выскользнуть из-под нее, он крепче прижал руку.
— Не уходи, — хрипло прошептал он.
— Мне нужно идти, Алан. Уже поздно, и я…
Он поцеловал ее в шею, потом легко куснул за ухо.
— Я знаю, — выдохнул он возле мочки уха, отчего приятная дрожь пробежала по ее спине.
Они не спеша одевались, чувствуя спокойствие в присутствии друг друга. Казалось, будто они были любовниками целые годы, а не две коротких недели, Мариль почувствовала себя снова ожившей. Она любила и была любима. Находясь с ним, она забывала обо всем остальном. Она могла притвориться, что они — муж и жена, что существуют только они вдвоем — нет никаких проблем, никаких тревог, разочарований, мыслей о том, что Филипп теряет рассудок… Никаких воспоминаний о забытом детстве.
— Мариль?
Она подняла глаза и поверх смятой постели посмотрела на него. Забавно, но он больше не кажется ей смешным. В его приплюснутом носе и коротком туловище есть сила. Яркие зеленые глаза полны любви и заботы. Он заставлял ее почувствовать себя красивой, похожей на юную девушку. Она редко вспоминала, что старше Алана на семь лет. Он казался настолько рассудительнее, что как мог быть при этом еще моложе?
— Мариль, ты должна решить, — он подошел к ней, его рубашка все еще была расстегнута, выставляя напоказ густые курчавые волосы на груди. — Уезжай со мной. Мы не можем продолжать так. Мы уедем куда-нибудь, где никто не будет нас знать. Мы станем мужем и женой.
— А дети, Алан?
— Мы возьмем их с собой, — настаивал он.
Мариль печально улыбнулась.
— Алан, будь благоразумным. Они ни за что не поедут. Они слишком большие. Они не оставят свой дом, своего… отца…
Алан, запрокидывая ей подбородок, обнял ее так, что их глаза встретились.
— Тогда мы уедем одни. У нас будут свои собственные дети.
Его настойчивость испугала ее; она испугала ее потому, что Мариль и сама чувствовала то же самое. Она знала, что сможет все бросить, даже детей, и уехать с ним. Она знала, что может поддаться желанию.
— Алан, я должна вернуться в дом.
Он ослабил объятие.
— Хорошо. Я отпускаю — на этот раз.
Мариль закончила одеваться, но оставила волосы распущенными. Дети и Сьюзен уже спят. Никто не увидит ее. Взяв ее под локоть, Алан открыл дверь, и они вышли на крыльцо.