Из первого ряда раздались крики, и Шэй пристально взглянула на дрожащее перо на губе Гилмора. Внизу на ринг выбросили двух петухов.
– А теперь проваливайте, – буркнул Гилмор, – я занят.
Они прошли через два яруса ревущих зрителей к пыльному и плохо освещенному сектору зала. Сутулившийся у дверцы парень наблюдал за поединком.
– Ваш главный продает нам принца Тройнованта, – грубо произнесла Шэй, – покажите-ка его поживей.
Продолжая искоса следить за боем, он открыл дверь и замаячил у входа. В петушином загоне царило еще большее возбуждение, чем на арене. Кубы поставленных друг на друга клеток являли собой шаткую пирамиду, и запертые в них петухи без оглядки клевали своих соседей. Взмахи крыльев взбивали промозглый воздух. Шэй подумала, что ее сейчас стошнит.
– Вот он, – сказал парень, протащив по земле одну из клеток.
Шэй пришлось отвести взгляд от грубых, ржавых шрамов, оставшихся после удаления бородки и гребешка. Эту обтекаемую, изящную птицу покрывали порезы и шрамы, и всем своим обликом она напоминала оперенный нож. На лапах торчали длинные, как металлические шипы, серебряные шпоры.
– Злобный маленький ублюдок. Красивые всегда такие, верно? – Он игриво подтолкнул Шэй локтем.
– Еще раз так со мной заговоришь, – вновь изобразив господскую манеру, лениво пригрозила Шэй, – и я запорю тебя, прогнав под плеткой отсюда до самой реки. Подожди снаружи.
Парень не выглядел особенно пристыженным, но быстро ретировался к двери. Открыв ее, он подмигнул Бесподобному, пробурчав:
– Развлекайтесь, мисс.
Когда дверь за ним закрылась, Бесподобный откинул свою вуаль.
– Бог знает, что он подумал о том, чем мы намерены здесь заняться. Каков план? Вручить реквизиторскую гинею парню и уйти отсюда с этим «Прынцем» под мышкой?
Птица с надеждой пялилась на них из своей клетки. Шэй изо всех сил пыталась сдерживать гнев.
– Со всеми, – прошептала она.
– Что-о?
– Нужно выпустить их всех.
– Как же, интересно? – Бесподобный покачал головой. – Если мы появимся с ними в зале, нас, черт побери, растерзают на месте.
Рев и топот из-за двери так сотрясли стены загона, что в консолях постукивали свечи. Шэй оглядела помещение.
– Как они сюда попали? Точно не через зал. Должен быть другой выход.
Она отодвинула клетки от внешней стены.
– Подопри чем-нибудь дверь.
Бесподобный подпер дверь скамьей, а Шэй быстро обследовала стену. В последней ее трети она нашла то, что искала: низкие двойные дверцы. Они были плотно закрыты, но она всегда носила с собой отцовскую отмычку: павлинье перо с уплощенным концом, им она и попыталась открыть замок. Без пользы; скважина заросла ржавчиной, и перо в ней без толку прокручивалось.
– Ведите себя прилично, я вхожу, – донесся снаружи голос парня. Дверь грохнула о скамейку, и он попытался снова. – Эй, может, отвалите от двери?
– Если мы возьмемся за один конец, – предложил Бесподобный, показав на другую скамью, то сможем протаранить эти дверцы.
Они взялись за край и саданули скамейкой по низкому выходу. Дверцы, должно быть, подгрызенные древоточцем, разлетелись с первого же удара, и по полу протянулись лучи осеннего солнца. Птицы тотчас начали биться о решетки. Шэй попыталась протащить одну клетку через проем в стене, но забияка злобно клюнул ее. Его заточенный клюв сразу пробил кожу до крови. Она отдернула руку.
– Лучше так, – предложил Бесподобный. Он лег на спину и пнул клетку по полу в сторону выхода. Крик за подпертой дверью стал громче, парень уже наваливался плечом, пытаясь пролезть к ним. Шэй присоединилась к Бесподобному, и клетки с разъяренными петухами, кувыркаясь на пути, двигались к выходу. Они были тяжелее, чем выглядели, и к тому моменту, когда их все удалось вытолкнуть на улицу, Шэй и Бесподобный взмокли от пота. Закончив, они полежали немного под оседавшими как снег мелкими перьями, затем Шэй, тоже нырнув в проем, выбралась на улицу. Бесподобный вернулся к внутренней двери и подпер ее плечом.
Любое зрелище в Саутуарке, платное или дармовое, находило своих зрителей. Прохожие на Пайк-стрит, останавливаясь, с любопытством смотрели, как Шэй борется с запорами клеток. Даже обретая свободу, птицы продолжали охотиться на ее пальцы, и каждая открытая клетка дорого обходилась ее рукам. Ручейки крови стекали вниз, пятная каплями землю около ее ног. «Птицы – боги», – беспомощно напоминала она себе.
Чего же она ожидала, освобождая их? Петухи не слишком хорошо летали, но они обладали достаточной скоростью и силой, чтобы, по крайней мере, улепетнуть с этой улицы. Но вместо этого, встряхиваясь, как призовые бойцы, они бросались в атаку на любую ближайшую птицу. Улица мгновенно превратилась в поле битвы; птицы наскакивали друг на друга, сливаясь в дикие метущиеся клубки. Блестя шпорами на солнце, они падали, но тут же вскакивали и, заливаясь кровью, кидались в очередной бой. Заклеванные до крови головы воинственно вскидывались, по белым перьям тянулись красные струйки, а двадцать пар крыльев неистово взбивали вокруг уличную пыль.
– Прекратите драться! Бегите! – кричала Шэй, ринувшись в птичью сумятицу, ее брюки порвались, пока она в сердцах пинала птиц в сторону дороги. Ее лицо заливали слезы, по лодыжкам струилась кровь.
– Убегайте же, ради Бога.
Некоторые задиры, с кровавыми ранами, спотыкались, пошатываясь, а отпетые неудачники бессильно валились у ее ног. Гвалт стоял неимоверный: пронзительные вопли, порожденные то ли болью, то ли триумфом. Они умирали в грязи, в моче и отбросах, а над ними неизменно висело огромное, пустое небо. Схватки вокруг нее продолжались, испуганные женщины прятались под навесами лавок, в страхе обернув подолы юбок вокруг ног.
Охваченная отчаянной яростью, она протолкалась через зевак обратно к главному входу на арену. Стража с тревогой смотрела на ее порванную одежду, испещренную каплями крови. Она гордо выпрямилась.
– Все бойцовские петухи вырвались на свободу и дерутся там за углом. Ведь пропадают сотни фунтов. Они ж там, дико буйствуя, точно перебьют друг друга задаром.
Как только из-за угла донеслись отзвуки шагов охранников, Шэй задвинула засов, заперев главные двери. Затем, используя засов в качестве опоры, забралась на архитрав[12]. Опоясывающие второй этаж окна закрыли от солнца. Завернув за ближайший угол, она открыла ставни. Внизу на арене как раз закончился бой, люди обменивались деньгами, похлопывая друг дружку по спинам. Кто-то швырнул в мешок то, что осталось от проигравшей птицы.
Она оказалась на высоте футов в пятнадцать и отлично видела всю арену.
– Бойцовские петухи! – крикнула она. Никакого ответа. Ее лицо вспыхнуло от гнева. «Сценический голос», – напомнила она себе.
– Бойцовские петухи! – на сей раз к ней повернулось множество лиц, и она подавила желание скрыться от глаз.
Она заставила себя встретиться взглядом с Гилмором. Узнает ли он ее теперь?
– Значит, всех вас, важных особ, радуют смертельные схватки?
Стало на удивление тихо. Около сотни глаз взирали на нее, в основном явно ожидая нового развлечения. Она достала из сумки одну из дымовых шашек Алюэтты, помахала ею под взглядами мужчин, а затем от настенного факела подожгла фитиль. Он зашипел и воспламенился. Все настороженно прислушивались.
– Все двери заперты. Единственный выход – загрузочный люк в петушином загоне.
Головы развернулись к заднему сектору зала. Она услышала, как кто-то внизу попытался открыть главные двери.
– Через пять минут это заведение сгорит дотла. Выживут только сильные.
Она швырнула шашку к входным дверям. Ей хотелось загнать всех в тот тесный загон, заставить их вылезать через низкие задние дверцы и посмотреть, как им это понравится. Снаряд, описав в воздухе черную дугу, подпрыгнул, взорвался и выпустил дымные облака. После момента непонимания раздался разъяренный – почти сексуальный – стон, и ошалевшие мужчины бросились к загону.
– Улепетывайте, цыплятки, улепетывайте. – Следующая шашка упала на арену и завертелась, поначалу не произведя особого впечатления, но потом выплюнула черный дым, и он рассеялся повсюду, оседая серой пылью. Теперь она едва видела фигуры мужчин, но зато отлично слышала их. Кашель, крики, лязг клинков и треск дерева. Запалив еще одну шашку, она, ловко цепляясь за выступы, обошла по карнизу здание и глянула вниз на выход из петушиного загона. Господа выползали через сломанную дверь, окровавленные и покрытые сажей, и вся эта задняя стена начала сотрясаться. Изнутри донесся приглушенный крик, сменившийся еще несколькими уже истошными воплями. Потом послышался зловещий, тоскливый скрежет, и вся задняя стенка с грохотом и треском рухнула в странном замедленном обвале. Люди падали, задыхаясь от кашля, но сзади на них напирала уже следующая волна бегущих. Все обнажили шпаги, многие сильно хромали. Шэй швырнула в толпу последнюю шашку, развернулась на каблуках и быстро убежала по крышам. Солнце и слезы слепили глаза, а когда она закрывала их, из памяти всплывали жуткие фрагменты петушиных боев. Покрасневшие от крови перья и металлический кровавый привкус.
Она вернулась незадолго до начала представления и обнаружила, что в театре царит переполох. Трасселл расхаживал у входа, так поглощенный собственными заботами, что даже не заметил ее встрепанного вида. Лицо его покрывал спешно нанесенный грим, а слишком большая золотая туника болталась на нем как на вешалке.
– Ты видела Бесподобного? – взволнованно спросил он, схватив ее за плечи. – Где он, черт возьми? Я же никогда раньше не играл Клеопатру, – отпустив ее, он продолжил топтаться у двери, бормоча текст роли.
– Разве его еще нет? – Шэй оглянулась. – Он ушел из Саутуарка раньше меня.
Он, может, и не так быстр, как она, но прошло уже с полчаса – достаточно времени, чтобы добраться из Саутуарка до театра. В памяти вспыхнули тошнотворные воспоминания той уличной неразберихи: кровавой, дымной и яростной.