Наступило напряженное молчание. Множество лиц, припавших к стеклам, дробились в птичьих гравюрах. Может быть, они закончили? Удалось ли ей удовлетворить королеву?
– Ди говорил, что тебе известна древняя магия, – в вопросах Елизаветы всегда имелись лазейки.
– Он слишком добр, – Шэй пыталась подобрать верные слова, – я могу предсказывать будущее по танцам птичьих стай. Или, по крайней мере, пытаюсь…
– А твои песнопения? – отмахнувшись от ее слов, спросила Елизавета, – Ди полагает, что в них таится магический язык.
– Я не знаю, ваше величество. Когда я пою, то пребываю вне себя. Даже не представляю, о чем говорю.
Елизавета понимающе кивнула, но в ее глазах сверкнуло явное желание.
– Спой для меня, Птичка.
– Я… я не уверена, что смогу. Песни рождаются помимо моей воли, я не имею над ними власти.
– Зато власть есть у меня, верно? Вспомни, что ты так же предана мне, как любой христианин. Спой для меня.
Ничто в ее скудном репертуаре не подходило для слуха королевы. Смысл песен Бесподобного варьировался от мирского до мятежного, а в Бердленде она выучила только детские песенки. Она выучила еще арию из пьесы Клеопатры, хотя королева, должно быть, слышала ее раз двадцать. И вот, закрыв глаза, Шэй начала петь:
– «Любой венец чреват венцом терновым, тьма королеву может поджидать…»
Стекло имело любопытный эффект, усиливая и растягивая каждую ноту. Фразы растекались и сплетались, возвращаясь эхом до начала нового мелодического отрывка.
– «Любому сердцу суждено разбиться, лишь крыльям суждено летать…»
Почему вдруг у нее родились другие слова… Новая песня поднималась в ней мощной волной. Она взмывала к ее груди, к ее горлу, к ее закрытым, зажмуренным глазам и, прорвавшись наружу, затопила все вокруг, погрузив ее в безбрежные воды океана, и… и…
…придя в себя, она осознала, что лежит, свернувшись клубочком, обнимая руками голые колени. Почесав голову, она почувствовала остроту собственных ногтей. Окружение выглядело на редкость странно: лесной пень, на стеклах сумрачные очертания птиц. Она подняла голову, чтобы сориентироваться. Никаких звезд. Только один оставшийся в живых светлячок беспомощно бился за потолочными стеклами. Остальные угасли, стали темными точками на фоне неба. У нее болели ноги и плечи, словно она обгорела на солнце, а во рту ощущался привкус крови.
– Ау, есть тут кто-нибудь? – спросила она. В ответ – тишина.
Она выбралась из гнезда, прошла мимо серых зеркал и потускневших стекол. Полы покрылись пеплом и лужицами рвоты; дважды ей приходилось переступать через лежащие ничком фигуры. В темноте ориентироваться в лабиринте стало легче, хотя она продолжала порой сталкиваться с собственными дикими отражениями, вдруг возникавшими в светящемся воздухе. На одном из углов она оказалась лицом к лицу со своим увеличенным двойником, бледным, оборванным, с широко раскрытыми глазами. Протянув руку, она коснулась своего отраженного лица, и дрожь пробежала по ней, когда ее ногти коснулись холодного стекла. Повсюду сокрушительные останки бала. Она спускалась к выходу по осколкам битого стекла, по обглоданным косточкам куропаток. И уже начала приседать в реверансе перед раскинувшейся в углу дамой, когда осознала, что перед ней сброшенное платье, оно кособоко стояло на своих юбках с корсетом.
– Простите, миледи, – пробормотала она, усмехнувшись, и слегка поклонилась.
Уборщики мыли полы в бальном зале, тихо напевая бодрую песенку. Она отклонилась от прямого пути. Даже на кухне царила тишина. Мертвецки пьяная кухарка похрапывала, лежа прямо на большом кухонном столе, спали в углу и крутившие вертел собаки. Шэй взяла с оставшегося подноса сахарный кораблик и, выходя из особняка, отломала мачту и принялась сосать ее. Бодрствовали только стражники, и их сонные взгляды следовали за ней всю дорогу по переулку Святой Анны.
Может, пробило уже четыре колокола? Во всяком случае, в такой мрак она попала впервые. Серая размытая луна еле просматривалась за облаками, такого света было явно маловато, чтобы рискнуть пробежаться по крышам. Вместо этого она предпочла осторожно пробираться по пустынным улицам, время от времени руководствуясь светом из верхних окон, где у некоторых ночных сов еще горели одинокие свечи. Стояла такая тишь, что она порой слышала храп из захудалых домишек. Шэй попыталась призвать Девану. Но отклика не дождалась.
Дальше к западу улицы стали более оживленными. Небо над королевским Уайтхоллом пылало огненным заревом, наверное, там ночи напролет, под фонарным светом, неустанно бодрствовало и трудилось множество слуг. Неистовый топот копыт – шум мчавшихся по главным улицам всадников – вынудил ее свернуть в переулки. В Лондоне явно что-то случилось. В любую другую ночь она сочла бы, что ей повезло, и выяснила бы, что происходит. Она мельком видела посланников и солдат и могла бы принести такие сплетни из внешнего мира, которые приводили в восторг мальчиков в дортуаре. Но из-за дрожи в усталых ноющих конечностях она не могла сейчас довериться крышам и к тому же жаждала как можно скорее оказаться среди друзей. Она следовала дальше по переулкам, где огни с Чипсайда и Найтрайдер-стрит отбрасывали ее тени на стены домов.
Кто-то оставил незапертой уличную дверь театра. Наверное, Бесподобный. Проскользнув внутрь, она на цыпочках спустилась в дортуар, чью тишину нарушали лишь тихие сонные вздохи и бормотания. Шэй пробралась к их занавешенной ковром келье, но внутри было холодно и пусто. Это ее ничуть не тронуло, через пару мгновений она провалилась в глубокий сон.
Именно Трасселл разбудил ее, положив руки ей на плечи. Где-то наверху звенел колокольчик, и Шэй заставила себя открыть глаза.
– Эванс уже в театре, – сообщил Трасселл, – и трезвонит, призывая нас. Одевайся.
Пустое пространство на кровати рядом с ней теперь вдруг показалось странно значительным. Проследив за ее взглядом, Трасселл кивнул:
– Да, прошлой ночью произошел один малоприятный… эпизод, – промямлил он.
– С Бесподобным? – земля расступилась под ней.
– Пока мы стояли там, изображая статуи, лорд Эксетер повесил свой плащ на Бесподобного. А он, конечно, разорвал его на куски и вернул, заявив, что сделал ему одолжение. Если бы Эванс не вмешался, могло дойти и до смертоубийства. В общем, Бесподобного с позором изгнали, но сейчас, по-моему, речь пойдет не о нем. Эванс хочет видеть именно тебя.
– А где сейчас Бесподобный?
– Кто знает? – раздув щеки, буркнул Трасселл. – Зализывает где-то раны. Или развлекается с кем-то. Слушай, поторопись, лучше не испытывать терпение Эванса, заставляя его ждать.
Она переоделась на занавешенной кровати. Птичий костюм за ночь изрядно полинял, и на месте, где она спала, темнел круг от черных перьев. Трасселл ждал снаружи, и за ним маячила Алюэтта, но в остальном дортуар уже опустел. Они в молчании поднялись по лестнице, обнаружив, что Эванс сидит, скрестив ноги на грибовидной скамейке из «Аркадии». Он так и не сменил вчерашний наряд, и от него разило спиртным. Глядя, как они поднимаются на сцену, он в последний раз звякнул колокольчиком.
– А вот и Трасселл, если ты уже вышел из роли статуи Париса. Я слышал, что прошлой ночью ты выглядел поразительно пристойно. – Он поставил колокольчик и улыбнулся Алюэтте. – А благодаря тебе Лондон узрел самую брюзгливую Афродиту. Великолепно. Не дуйся, фламандочка. Лорд Суррей поведал мне, что если тебе нужна помощь в удалении золотой краски из труднодоступных мест, то он в игре; похоже, некоторые господа таки предпочитают именно угрюмых и пышнозадых богинь.
– Однако вот она, истинная звезда вчерашнего ночного действа! – торжественно произнес он, медленно хлопая в ладоши. – Может, она и едва не довела меня до сердечного приступа, но в конце концов проявила все свои таланты, – он простер руку к Шэй. – Ты, маленькая красотка! Спроси меня, где я пребывал в полночь?
– Где вы пребывали в полночь, сэр? – послушно спросила она.
– Не твое собачье дело, – он ухмыльнулся самому себе, – прости, сила привычки. В полночь, моя миниатюрная, пернатая провидица, я сидел в королевской барке, выпивая лично с ее величеством стаканчик на сон грядущий. Наша королева влюбилась в одну Птичку. Это хорошая новость для тебя и еще более хорошая для меня, ведь теперь весь остальной двор жаждет услышать предсказания судьбы из уст нашего Воробушка. С утра у меня уже побывали шестеро посыльных, желая забронировать сеанс. Возможно, нам придется построить для тебя уютное гнездышко где-то под крышей.
– Что же я делала? – спросила Шэй.
Вытянув руку, Эванс коснулся кончиков ее ногтей.
– Так ты вообще ничего не помнишь? Мне казалось, что беспамятство лишь часть роли, – он погладил ее по руке, – ты погадала королеве на картах, а потом она приказала тебе петь.
– Как раз это я помню. Только не помню, что происходило после того, как я спела пару первых фраз.
Эванс откинулся на спинку скамьи и самодовольно рыгнул.
– Ну, начало звучало вполне себе обычно. Ты спела куплетец песни Клеопатры, но довольно быстро стихи обрели иные, более зрелые смыслы. Несомненно, что в первоисточнике имелись более «царственные выражения», и он гораздо меньше напоминал занудный «вой под луной». Получилось весьма живописное зрелище. Яркое «телесное» воплощение. А потом она держала тебя за руки, а ты стояла на коленях и пела как птица, – он пристально посмотрел на нее, – причем это отнюдь не метафора. Ты именно щебетала по-птичьи. Более того, как целая птичья стая, наверное, ворон или куриц. Даже через стекло твое пение звучало явно пугающе, так что бог знает, как оно воспринималось внутри. Придворные Елизаветы обнажили мечи, да и сам я мог бы перерезать тебе горло в крайнем случае. Ты продолжала этот предрассветный птичий хор, пока сами стены не начали вибрировать и дрожать, а потом распласталась на полу.
Представив себе описанную картину, Шэй мучительно сжалась.
– Ты лежала там, как мертвая или в трансе, а стены все еще звенели. Королева еще немного посидела там с задумчивым видом, затем накрыла тебя своим плащом и направилась к стайке своих советников. Я понятия не имел, что они обсуждали, то ли она сочла, что ее оскорбили в моем доме, то ли подумала, что твое выступление каким-то образом могло быть ей полезным. В общем, они закончили трепотню, а уже через час мы с королевой распивали бренди на королевской барке и смеялись, как пьяные приятели. Кстати, помнишь происки Гилмора? Так вот, он больше не будет тебя беспокоить. Она должным образом велела ему отвалить от тебя.