Зверская трансформация произошла в одно мгновение. Трижды просвистел хлесткий ремень. Пальцы вгрызлись в плоть, терзая кожу, уничтожая иллюзию камня. Трасселл рухнул на колени, пастушка рухнула на колени. Руки вцеплялись в волосы, срывали оболочки, самцы действовали с усердием чернорабочих. Исчезли улыбки и смех, теперь мужчины со всей серьезностью трудились над выполнением тяжелой задачи. Сломанные и сброшенные с пьедесталов статуи схватили и подвергли насилию. Но одна из статуй мальчиков вдруг начала подыгрывать господам, Бесподобный исполнял двойную роль: охотника и добычи. Поначалу он руководил действом, но затем завалили и его самого. Создав из Трасселла и пастушки непристойную композицию, он отступил и стал восхищаться своим творчеством. Шэй вспомнилось, как он руководил ею на репетиции – «ты встанешь там, а он придет сюда», – добиваясь наилучшего для зрителей впечатления.
Внезапно Шэй почувствовала острую, как лезвие ножа, боль. Девана тихо опустилась ей на плечо, но бурные мужские возгласы удачно заглушили невольно вырвавшийся у нее вскрик. Птица сидела тихо, как ночной охотник, но ее когти мгновенно погрузились в руку, и, когда она сжала их, Шэй задохнулась от боли. Девана устроилась поудобнее, и на мгновение Шэй удалось притвориться, что раскинувшийся внизу райский сад представляет всего лишь сцену, украшенную золотыми, белыми и зелеными декорациями, а они с Деваной всего лишь простые зрители в полуночном зале. Все выглядело довольно мирно и спокойно. Но вот один господин пригнул Бесподобного к скамейке, потом с хохотом, так что темный напиток стекал по его щекам, выхлебал полный бренди кубок, вытер лицо и снял свой ремень. Напряженное мужское сопение перемежалось сдавленными криками. В ручье пенилось множество мертвых бабочек.
Что же увидела Девана в глазах Бесподобного, когда этот господин обхватил его за шею – как барашка перед стрижкой – и принялся трясти за голову? Разглядела ли она в тех глазах вспыхнувшую на мгновение обжигающую ненависть, прежде чем что-то в них угасло и они вновь словно окаменели? Еще одно экстатическое сжатие когтей, и Девана издала крик, используемый ею лишь в момент убийства – резкий, безжалостный, триумфальный. Крик прозвучал достаточно громко, чтобы заставить Бесподобного глянуть вверх, и на мгновение его взгляд встретился с глазами Шэй, но она тут же вскочила и бросилась прочь. Без оглядки Шэй бежала назад, а Девана, неловко пытаясь расправить крылья в тесноте низких дворцовых крыш, в тревоге переместилась ей на спину. Шэй шумно карабкалась по доскам, не заботясь о том, что ее могут услышать, мчалась и прыгала, сознавая лишь то, что должна быстрее убежать, убежать от собственных мучительных мыслей, натыкаясь на стены и дымоходы и получая облегчение от этой физической боли. Прочь, прочь, как можно дальше, и вот уже она выскочила, как пробка, на безлюдные западные улицы Лондона, на сей раз не заботясь, летела ли за ней Девана. Разворот на восток, и еще добрая миля неистовых подъемов и спусков с разбитыми в кровь ступнями, прыжками через переулки с крыши на крышу, подъемами вдоль желобов и по соломенным скатам, и, наконец, запыхавшаяся и зареванная, она запрыгнула в окно театра и спустилась в дортуар, где еще бодрствовали оставшиеся мальчики, уже достаточно взрослые, чтобы ни о чем не спрашивать.
Она провалялась без сна все глухие ночные часы, дожидаясь возвращения Бесподобного. Он вернулся на удивление чистым. На нем не осталось следов гипса, но его кожа выглядела ободранной, как у ощипанного цыпленка, и они ни словом обмолвились об этой ночи.
С той поры Бесподобный все силы отдавал постановкам Призрачного театра. Они могли давать по два, даже по три представления в неделю, если у него оставалось время, выступая по ночам после спектаклей в Блэкфрайерсе. Теперь он обходился без реквизита, даже без репетиций. Просто разыгрывал истории, рассказанные ему простыми горожанами. Один юнга с черными глазами, похожими на темные омуты, нашептал историю о своих мытарствах в жаждущие уши Бесподобного, и уже через сутки Бесподобный играл на трапе «Альбатроса», прорезая ночную тьму и живо представляя историю несчастного юнги, а сто пар ушей напряженно прислушивались к его речам, порой заглушаемым шумом волн.
Остался в прошлом изящный язык постановок театра Блэкфрайерс, теперь Бесподобный использовал медлительный лондонский говор, порой хлесткий, как ожог, говор таверн, и их представления привлекали все больше и больше зрителей. Эти новые спектакли пугали Шэй, ведь она видела так много незнакомых, но уже узнававших ее лиц. Уличная детвора и подмастерья, цветочницы и мавры. Простаки, цыгане, висельники и воры из Саутуарка.
Теперь известность Бесподобного простиралась от дворцов до богаделен. Если они вместе проходили по богатейшим улицам Лондона, Шэй порой, затевая своеобразную игру, отставала от него достаточно далеко, чтобы последить за поведением людей. Алчущие лица поворачивались ему вслед и, убедившись, что никто не обращает на них внимания, люди, и мужчины, и женщины, смотрели на него одинаково: нервные, оценивающие взгляды, как будто они выбирали фрукты в лавке. Эти люди сознавали его доступность и могли лицезреть за шесть пенсов, но кто знает, долго ли еще им позволят видеть его. Бывали и откровенно корыстные взгляды, сочетавшие в себе в равной мере похоть и отвращение. Вспышка воображения – попугай в клетке Гилмора и ее рука с крючком на дверце. Мысль об Бесподобном, пойманном в ловушку одним из этих похотливых, ненавистнических взглядов, так встревожила ее, что она бросилась за ним и, догнав, крепко ухватилась за его руку.
На бедных улицах таких сложностей не возникало. Там его любили и хотели показать свою любовь. Благодаря особой привлекательности он собирал за собой свиту из мальчиков и девочек, они следовали за ним, словно выводок птенцов, к тому же на каждом углу его одаривали подарками. Они возвращались в Блэкфрайерс с сумками с еды, записками, одеждой и табаком, а другие мальчики голодной стаей устремлялись на эту добычу.
Даже записки от безнадежно влюбленных страдальцев, уныло втиснутые в руку Бесподобного у служебного входа в театр, могли дать идею для новой постановки. Внимание Бесподобного привлекло одно послание, автора которого Шэй так и не удалось обнаружить. Оно было написано старательным, но изменчивым почерком – каждая буква выглядела дрожащей и обособленной, как его поклонницы возле заднего входа в театр, – а текст покрывал целых пять страниц. В тот вечер представление Призрачного театра в таверне ограничилось практически чтением вслух этого послания, Бесподобный, даже не сменив своего сценического костюма, читал его по-девичьи тонким голосом, заранее исполненным извинений, и звучание самих слов напоминало тихие шаги на полуночной лестничной клетке, а вокруг него Шэй, Трасселл и Бланк распевали охотничьи песни, полные любви и страсти. Громогласным исполнением они заглушали его историю, и публика недовольно гудела, отчаянно желая расслышать слова девушки, но труппа пела еще громче, почти крича, заглушая его, как крысу в бочке, и Шэй раздувала грудь и вопила, пока, как обычно, в ней не всколыхнулся бессознательный пророческий прилив, после чего она пришла в себя лишь в дортуаре, когда Трасселл разбудил ее. Она больше даже не спрашивала, что случилось.
Они спустились по стене здания в тихий двор, где Бесподобный, тяжело отдуваясь, отдыхал, согнувшись, упершись руками в колени. Шэй, как обычно, подыскала им особняк на Лиденхолл-маркет, чьи владельцы уехали на зимний сезон, но спальня там оказалась таким тихим райским местечком, что они оба проспали. По крышам сама Шэй могла вернуться в театр за четверть часа, но Бесподобный, не желая застрять в заторах по дороге, с трудом следовал за ней по пятам, и она посмеивалась над тем, что он не в состоянии угнаться за ней. На Сент-Сайтес-лейн он уже блестел от пота, а к Сент-Мэри-ле-Боу еле переводил дух. Они могли, разумеется, пройти последнюю милю и по земле, но Шэй не хотелось облегчать жизнь Бесподобному, пока он не попросит. А он не просил. Так что она начала очередной этап пробежки по соломенным и выщербленным черепичным крышам, и, по мере того как усталость брала свое, расстояния между домами казались все шире, и прыгать становилось все труднее.
– Ну что, старичок, надо тебе отдышаться? Твоя публика явно расстроилась бы, видя, как ты тут пыхтишь, точно загнанный зверь.
Не разгибаясь, Бесподобный махнул рукой в сторону шумящей внизу улицы.
Дверь театра заслонила компания людей. У входа стояло два наемных экипажа, запряженных зашоренными лошадьми; кто-то явно послал слуг вперед, чтобы забронировать лучшие места. Стайка из шести девушек, не разговаривая друг с другом, делали вид, будто они не просто так ошиваются поблизости. Они постоянно дожидались здесь Бесподобного, несмотря на то что число его театральных поклонников заметно уменьшилось. Но за ними топталась еще более скудная группа: приверженцы Шэй. Ее неизменно удивляло и беспокоило, что такие люди вообще существуют. Они выглядели гораздо скромнее и вели себя тише, чем девушки, поджидавшие Бесподобного. Уличные беспризорники, все безмолвные, зачастую калеки с грязными всклокоченными волосами и одышливые старики. Они бросались вперед, стремясь прикоснуться к ней, словно рыбы, всплывшие на поверхность за насекомыми. Пальцы теребили ее подол, руки тянулись к ее коленям. Каждый день она пыталась поговорить с ними, и каждый день они упорно молчали. Просто бросали на нее взгляды и тут же опускали их к земле.
– Здравствуйте, – сказала она, как обычно. – Здравствуйте. Здравствуйте.
Она открыла двери. После зимнего солнца вход в театр казался прямоугольным черным провалом, Шэй даже не успела переступить порог, поскольку за плечо ее сразу схватила и чья-то властная рука.
– Где тебя, черт побери, носило? Ты уже пропустила два назначенных сеанса предсказаний. Мне пришлось посадить вместо тебя Пейви в птичьем парике, – Эванс покачал головой, – у меня двадцать предприятий в городе, и только в этом театре не все выполняют мои требования, – в его голосе явно звучало возмущение: Шэй собирались дать обидный, публичный урок, – неблагодарная придурочная девчонка! Думаешь, я не знаю о восьми пенсах твоих вчерашних чаевых? Тебе следовало бы на коленях благодарить меня… если бы не я, ты прозябала бы в своем Птичьем болоте, поклоняясь там своим уткам и поедая всякую дрянь. Ты хоть понимаешь, дикарка, что ни разу не сказала спасибо за все, что я тебе дал?