ей. Очередь, растущая за кулисами у одного зеркала. Крестные знамения и последние молитвы, а затем, как-то незаметно, открывались ворота и, как по мановению птичьего крыла, деревянный город обретал жизнь.
Рядом с ней лежал костюм, ее костюм. Короткий плащ из тканевых перьев во всех мыслимых оттенках коричневого, от красного до почти черного. Осеннее оперение. Шэй слышала, как начинались выступления – предвкушающий шепот толпы и представление актеров, – а затем четверо мужчин просунули под крышей клетки длинные толстые жерди и вынесли ее из палатки на своих плечах. Шэй переправили за кулисы, где громоздилось служебное хозяйство города: пустые бочки и нагромождения каркасов. Прочертив на земле линию, отрабатывал свои трюки канатоходец. Носильщики раздвинули плечами полы палатки и поставили ее клетку на турецкий ковер. Сверху накинули красную бархатную ткань, а затем кто-то из служителей поднял угол, чтобы пожелать Шэй удачи. Но она отвернулась.
Входя в зал, зрители переговаривались вполголоса, скрипели стулья и перехлестывались волны случайных разговоров. Через минуту зычный голос утихомирил толпу:
– Дамы и господа. Сегодня у нас редкое развлечение. С ней советуются королевы, а лорды ловят каждое ее слово. В Лондоне за сеанс ей платили тысячу гиней, но здесь, сегодня вечером, она предсказывает судьбы и поет бесплатно. Потому что у нас в Кокейне мы все лорды.
Ответом ему стал взрыв аплодисментов.
– Спросите ее о будущем, дамы и господа, поговорите с вашими ушедшими в мир иной близкими, дарю вам… нашего Воробушка!
Ткань соскользнула назад, и Шэй зажмурилась от яркого света. Джаггер поклонился и открыл дверцу клетки. Она увидела освещенный свечами шатер, заполненный толпой любопытных сельских жителей. Даже если бы она намеревалась устроить какое-то представление, здешняя обстановка не имела ничего общего с магией театра. Девушка на сцене с костюмом у ее ног.
«Заговоривший первым проиграет», – всплыли у нее в памяти слова Эванса. Так он однажды сказал по поводу какой-то важной сделки. Она глазела в зал, и толпа глазела на нее в ответ. Смущение едва не спровоцировало ее открыть рот, но она держала себя в руках. Длила молчаливое ожидание. Женщина поднялась на ноги. Седая и тучная, с обветренным лицом, она оперлась на палку и спросила:
– Мой сын ушел в море два года назад, и с тех пор я не слышала от него ни слова. Где он? Он в безопасности?
Она плюхнулась обратно на свое место, а Шэй невозмутимо уставилась на нее. Из задних рядов донеслось тихое бормотание, кто-то встал и вышел из палатки.
– Какая нас ждет зима? – глухо спросил мужчина.
Шэй даже не взглянула на него. Она оглянулась через плечо на Джаггера, но он спокойно сидел, поигрывая своим ножом. Видя, что она не отвечает на вопросы, люди начали расходиться друг за другом. Отвернувшись к задней части шатра, она слышала, как уходят зрители. Снаружи доносился приглушенный развеселый шум Кокейна. Одобрительные и недовольные возгласы перемежались с тихим вжиканьем ножа Джаггера.
Когда шатер опустел, Джаггер свистнул.
– Ладно, парни, пока закрываемся. Следующее представление через два часа.
Взяв Шэй за локоть, он вывел ее из клетки; ей давно было пора размять ноги.
– На следующем представлении я буду вести себя так же. И на всех последующих! – заявила она, проклиная предательскую ярость, невольно прозвучавшую в ее голосе.
– Валяй. Я предпочел бы гадалку для этого паноптикума, но придется пользоваться тем, что дают. Они все равно будут выстраиваться в очереди, чтобы увидеть гадалку, дававшую советы самой королеве. И им не впервой сталкиваться с заносчивыми стервами из Лондона. В любом случае я останусь в выигрыше.
Через час началось новое представление. Те же вонючие поселяне и то же паршивое свечное освещение, но на сей раз она заговорила еще до того, как они заняли свои места.
– Меня взяли в плен. Я жила свободно, как вы, но эти люди похитили меня и посадили в клетку. В лабиринтах Кокейна коммонеры проповедуют свободу, но, едва речь заходит о деньгах, они становятся жаднее самых алчных ростовщиков Лондона. Англия выступает против рабства, но здесь я чувствую себя рабыней! – Она привлекла внимание зрителей, но не дождалась ни криков поддержки, ни аплодисментов. – Это не игра, понимаете? Меня поймали в ловушку. Заперли в клетке. Я взываю о помощи. Передайте труппе Блэкфрайерс, что вы видели меня здесь. Передайте им, чтобы они нагрянули и освободили меня от этих похитителей.
На сей раз зрители разошлись не так быстро. Они начали уходить, когда она замолчала, уходили в молчании, и тогда Шэй услышала жидкие аплодисменты из глубины шатра. К ней приблизился Джаггер.
– После огораживания им оставили клочки земли, – прошипел Джаггер, – и они сдохнут, если не заплатят положенную десятину. Эти бедолаги знают, как выглядит рабство, и оно не ассоциируется у них с турецкими коврами и французским бренди. Я с нетерпением жду нашего следующего выступления. Ты сможешь придумать что-нибудь поинтереснее, – он повысил голос. – Пакуйте вещи, парни, здесь мы закончили.
Так началась жизнь Воробушка в труппе Кокейна. Каждому вечернему представлению предшествовали два дня путешествия. По возможности они предпочитали водные пути, в колонне из простых барок, где размещались декорации, артисты и припасы. Борта центрального судна с низкой осадкой прорезали щели для лучников. Именно там путешествовали Джаггер и его свита. Там же держали и Шэй. Большую часть времени путешествия могли бы быть приятным плаванием по Темзе, если бы не приходилось сидеть в клетке. Коммонеры сонно гребли под сводами древесных крон, а Шэй наблюдала за жизнью стрижей и зимородков, видела, как стремительно, вытянувшись как стрелы, взлетали в небо цапли. Раз в день Джаггер открывал дверцу клетки, чтобы прочитать ей лекцию о своих политических взглядах. Он говорил скучно, монотонно и бесстрастно. Нудно описывал, как Англию разделяли на части, воровали земли, разрубали их постепенно, сдирая мясо с костей, но с тем же успехом он мог цитировать кулинарный рецепт, учитывая нехватку огня в его словах. Тем не менее разминание ног было такой сладкой мукой, что она почти с нетерпением ждала его разговоров. Когда же она лежала на спине, то видела только небо и птиц. Она сознавала, что Трасселл, Алюэтта и Бланк тоже путешествуют где-то под одним с ней небом, и это утешало ее. А Бесподобный? Она так много раз видела, как он умирал на сцене, героически, рухнув на колени, хрипло и возмущенно издавал последние слова роли, но ей еще не приходилось видеть его таким, каким он выглядел в ту ночь, когда похитители пырнули его ножом: безмолвно открывшийся рот и тяжелое безжизненное падение. Когда она спросила, есть ли какие-нибудь новости о нем, Джаггер прошептал:
– Ты больше не увидишь того парня в этом мире.
Жизнь сливалась в смазанную череду дней, оставляя ей лишь смутные образы. Ее голова кружилась, и каждый вечер на нее обрушивались тяжелые кошмары. Сначала она думала, что так на нее действует плен, но по прошествии нескольких дней поняла, что ясность мысли у нее появлялась только тогда, когда пустел живот. Ее питание оставалось неизменным – черный хлеб и грибной суп, красное вино и бренди, – даже когда остальной банде подавали что-то другое. И явно неспроста. Она смотрела в оба, ища особые приметы. На одном из грибных котелков на камбузе была нарисована мелом птица, и ее суп всегда готовился отдельно, под присмотром огромного однорукого повара коммонеров. Даже вино ей наливали из особой бутылки. Команда вела себя вполне здраво, а вот у Шэй каждый вечер после ужина мир начинал расплываться и кружиться. Ее либо травили, либо успокаивали, одурманивая, и она не знала, что было хуже.
Через две недели после заключения Шэй объявила голодовку.
– Ты должна поесть, – сказал парень с повязкой на глазу, когда она вернула еще теплый суп и все еще холодное вино. Шэй проигнорировала его. Минутой позже рядом с ней присел один из приближенных Джаггера, всем своим видом показывая, насколько ниже его достоинства разбираться с ее капризами.
– Ты должна поесть, – суп уже остыл, покрывшись сероватой пленкой, что лишь поддержало ее решимость.
Она действительно начала беспокоиться, когда юные мальчики, столпившись вокруг ее клетки, упорно нашептывали:
– Ты должна есть. Пожалуйста, Воробушек, доверься нам. Так будет лучше.
На следующий день барки шли по извилистому участку реки, где склонившиеся к воде ивы купали свои листья в кильватере расходящихся волн, а заросшие берега кишели насекомыми. На пять колоколов повар принес ей тот же самый черный хлеб и черный суп. Шэй проигнорировала его с видом капризной кошки. Именно тогда к ней заявился Джаггер. Он присел на корточки, продолжая натирать воском тетиву своего лука. Его большой тисовый лук с двойным изгибом подрагивал, как верхняя губа; высота этого оружия была не меньше роста самой Шэй. Повозя воском по тетиве, он протолкнул миску с едой обратно через решетку.
– Ешь.
Она отодвигала миску, пока та не уперлась в рейки клетки.
– Это отрава. Еда отравлена, а я заперта в клетке. Кокейн стал моей тюрьмой.
Джаггер опустился на палубу и нахмурил лоб. Выиграла ли она? Могло ли все получиться так просто?
Затем он взял свой лук, одновременно наложив стрелу. Он поднял его, не глядя, натянул и стрельнул небрежно, как будто выбрасывал что-то. Вскрик и плеск крыльев по воде. Шэй развернулась и в ужасе увидела, как по знаку Джаггера мальчик нырнул в воду. Парень поднял на борт умирающего лебедя еще до того, как его крылья перестали биться в конвульсиях. Чистота белизны и чистота алой крови. Слишком идеальные цвета для этого серого мира. Джаггер прибил шею птицы к двери каюты, а затем, расправив ее крылья, прибил и их, словно распял ангела.
– Завтра я убью двух птиц, – заявил он, унося миску с едой.
В те дни коммонеры трудились с усердием муравьев-солдат. Они вырывали изгороди с корнями и долго тащили их за собой. Потом окунали изгороди в смолу и поджигали факелами. Их маршруты казались бессмысленными, изобиловали возвращениями и резкими поворотами. Каждый поджог приводил к повышению вознаграждения за их головы, но никто, включая самих коммонеров, не знал, где они устроят пожар в следующий раз. Где-то рядом с шотландской границей они освободили недавно огороженную долину, а затем вся команда поднялась в предгорья. Тогда впервые Шэй увидела, какие разрушения они оставляли за собой. Поля дыма и спаленной красной земли – шлейф кровавой свадьбы.