Темная тишь напомнила ей родные болота. Помахивая потушенными факелами, она мысленно вспоминала свой репертуар. Что она могла исполнить для сборища смертоносных солдат. Надо что-то придумать. Она замедлила шаги. Впервые, вдруг поняла Шэй, она не робела… – поздно, слишком поздно бояться. Не испытывала ничего похожего на страх сцены.
В ожидании начала своего выступления она остановилась ярдах в десяти от северного входа. Конечно, здесь стрелки могли убить ее, но она как раз хотела дать им почувствовать свою уязвимость. Пламя огней и глухой ропот голосов. Она с трудом забралась на мостовую ограду. От напряжения ее ноги начали ныть; перила проходили на высоте около пяти футов, и за десятилетия ладони лондонцев отполировали их, сгладив все неровности.
Что же спеть? «Каждый заблудший Агнец?» Одну из разухабистых песен Бесподобного? В сущности, это неважно. До начала оставалось всего несколько мгновений, но она успеет что-нибудь придумать. Дрожащими руками она зажгла один факел, воспламенила от него другой и подняла их как можно выше, чтобы Бланк увидел их на южном конце.
Еще ничего не видя, она уже почувствовала, как внимание солдат, подобно огромному сонному животному, направлялось в ее сторону. Уж этому-то, по крайней мере, Лондон научил ее; теперь она точно знала, когда за ней следили.
Она начала тихо, так она обычно пела сама для себя.
– Жизнь ведет к гибели, жизнь ведет к смерти…
Теперь она разглядела даже самих солдат, они повернулись и зажгли свои фонари. Сначала ей предстала лишь четкая линия натянутых и направленных в ее сторону луков, но она заставила себя смотреть сквозь частокол стрел на маячившие за ними лица. Мальчики, все они. Мальчики, играющие в войну, в то время как мужчины сидели по домам и ждали новостей о славном окончании Сатурналий. Она много раз видела в театре таких мальчиков: шумных, красивых и грустных. Острота ее зрения приближалась к ястребиному. Она видела подергивание бицепсов, натянувших тетиву. Бисеринки пота и влажные промежности.
– Жизнь ведет к гибели, жизни ведет к смерти…
Никто не смотрел на нее дружелюбно. Ни Деваны сверху, ни Бесподобного снизу. Трасселл и Алюэтта бог знает где, и Бланк борется с ловушкой позади нее. Вместо этого настороженные лица за забором луков и стрел. «Они испуганы больше меня», – сказала она себе, и затем, как бы в ответ, далеко за ее спиной раздался глухой стук, его вибрацию она почувствовала ступнями ног. Дернулся разводной мост. Она шагнула вперед и прошла по ограждению, как акробат. Похоже, начала скрежетать лебедка? Она повысила голос до сценической громкости.
– Жизнь подобна падающему с небес камню.
Часть солдат опустили луки. Она развернула стопы внутрь, чтобы лучше держаться на перилах. Ей приходилось противостоять морским ветрам.
– Мы погибаем от любви, мы погибаем на войне.
Она слышала, как скрипит деревянное колесо на южном конце, но солдаты внимали исключительно ей. Возможно, впервые у нее такие великолепные зрители. Она ждала приближения знакомого транса, ждала возвышающего вдохновения, чтобы смотреть на себя вниз с высоты полета Деваны. Ей хотелось уменьшиться до той восхитительной точки, когда телесная сущность больше не имеет значения. Но прозрение не наступало. Она просто стояла там, дрожа на ограждении Лондонского моста с факелами в руках и застывшим холодом в душе.
– Мы погибаем с благодатью и оживаем вновь.
Она швырнула факелы вправо, и они, взлетев по длинным дугам, закрутились, как огненные колеса, падая в темную глубину. Одновременно Шэй спрыгнула на мост. Надеясь, что множество пар глаз теперь следят за падением факелов в черные воды Темзы. Не слишком ловко приземлившись на дорогу, она, пригнувшись, направилась обратно, держась в тени под фасадами домов. Она двигалась размеренно, надо оставить силы для прыжка. Стараясь ступать как можно тише, она поняла всю тщетность своих стараний; звуки ее шагов разносились предательским эхом, и вскоре она заметила, как первая линия солдат сломалась и они начали следовать за ней. Она побежала быстрее, но по-прежнему сберегала силы для прыжка через разводной пролет. Перестук шагов за ее спиной стал громче, и она уже не осмелилась оглянуться назад. Середина дороги скрывалась во тьме, но через двадцать ярдов она увидела огни Саутуарка. И вдруг ее сердце екнуло. Пролет моста слишком круто уходил вверх. До нее уже доносились знакомые голоса.
– Вы сделали слишком широкий зазор, – взревел Бланк, – скорее, ради бога, немного опустите створ.
Возле колеса лебедки двигались маленькие фигуры, и вот уже край пролета опустился еще на один фут, однако и преследователи почти догнали ее. В последнем рывке она стремительно карабкалась по склону мостового пролета, впервые она неслась с такой бешеной скоростью. И, разогнавшись, взлетела вверх, едва касаясь босыми ногами старых досок, уже слыша, как где-то на другой стороне кричали мальчики, приветствуя и подбадривая ее, и наконец, когда Шэй оказалась на вершине разводного пролета, то увидела перед собой заветную небесную высь, а через мгновение, в отчаянии бросившись навстречу небу, развернулась в воздухе, и, глядя вперед и вниз, начала… начала осознавать, что этот полет ей совсем не удался, огни Лондона рушились вокруг нее, и мертвенно холодные волны Темзы благодатно взмыли в воздух, принимая ее в свои объятия.
Что вы могли бы увидеть внизу, если бы на следующее утро стали соколом и парили над окрасившим горизонт рассветом в восходящих потоках воздуха? Серую реку и серые увядшие болота, обычный фон для убийственной охоты. Каждая клеточка вашего крылатого тела настроена на стремительный и зоркий полет и на возможное целенаправленное падение на высмотренную добычу.
Далее, вниз по течению дрейфует темное тело. Его неподвижность означает, что оно, вероятно, уже мертво и поэтому представляет больший интерес для падальщиков, чем для вас. Оно может быть еще съедобным, но разве может проснуться в вас охотничий инстинкт, если оно не испытывает страха и не стремится убежать? Ваше внимание привлекает нечто другое: испуганный бег кролика по увядшей траве или падение птенца из гнезда. Вы оцениваете расстояние – складываете крылья – и становитесь живой ракетой. Какой-то жизни внизу грозит неминуемая смерть, но она еще не знает об этом.
Темное тело – размером с хрупкую девичью фигуру, потрепанную ветром, разбитую волнами, – дрейфует дальше.
Поначалу паромщик тревожился, что посадил на борт карманника. Он выглядел немного староватым для простого плута, но обладал странной настороженной безликостью, обычно присущей ушлому мастаку. Дело речного паромщика могло пострадать, если бы этих местных деревенщин ограбили до того, как они высадились, так что он приглядывал за обстановкой, но большинство пассажиров сошли в Хорслейдауне, а этот парень уже в одиночестве все еще тихо торчал на корме.
Еще через пару миль вниз по течению странный парень подошел и присел рядом с ним. Он начал извиняться едва ли не до того, как спросил, могут ли они подойти к появившемуся впереди причалу. Паромщик не знал там ни одного действующего причала со времен своего отца.
– Я могу, конечно, подойти туда, но там ведь уже ничего не осталось, – сказал он, – и в это время дня там можно застрять на ночь. В темноте я не стал бы останавливаться там.
Если парень и услышал его слова, то не подал вида, а просто всучил ему дополнительную плату.
Сам причал успел прогнить насквозь. Ему пришлось прыгать от сваи к свае, а под рассыпающимися досками кофейной мутью плескалась Темза. Здешний вид ее отнюдь не радовал красотой. От пустынных просторов этих болот веяло величием – голубые небеса нависали над горизонтом, словно отчеркнутым карандашной линией, и отражались в зеркальных осколках топких прудков, – однако само величие производило угнетающее впечатление. Вскоре его башмаки промокли насквозь, а зубы начали постукивать от холода. Он поднял воротник и направился к остаткам поселения. Путь между заплесневелыми деревянными колышками изрядно зарос, и дважды ему пришлось сворачивать назад, обходя заполненные водой каналы. «Просто лабиринт какой-то», – подумал он, и вдвойне было неприятно то, что цель маячила прямо перед глазами.
Все здесь напоминало останки грандиозного кораблекрушения: побелевшие балки торчали из земли, скрещиваясь под безумными углами над гниющими, втоптанными в грязь сетями. Сумерки высасывали все остатки света: посеревшими выглядели небеса, травы, даже его руки.
Дерево засохло еще в дни его юности, и оставалось все таким же сухим теперь, после десятилетий ветров и дождей. Он устроился под его голыми ветвями. И начал распаковывать сумку, прижимаясь спиной к холодному, как камень, стволу. Его голос звучал слабо в этой лишенной отзвуков низине.
– В общем, Шэй, я не уверен, что ты хотела бы именно этого.
Сначала он скомкал свои старые рисунки и засунул их в дупло у корней дерева. Эти рисунки сохранили образы юной Шэй, впервые выехавшей из Лондона, с исполненными страстей глазами и всклокоченными волосами. На следующем наброске она спала в шлюпке, крепко, словно чего-то опасаясь, обхватив себя руками. Затем более поздние картинки из Фландрии. Кормление воробья с руки. Или вот такой рисунок: раскинутые навстречу ветру руки и устремленное в небо лицо. Снова и снова, рисунок за рисунком, и наконец он скомкал свой последний набросок. Он не стал разглядывать его, но и не нуждался в этом – это последнее лицо он помнил лучше, чем свое собственное. Встревоженное выражение, возрастные морщинки и, наконец, запоздалые лучики смеха. Мягкая доброта в ней, как он думал, умерла в клетке Кокейна.
Собрав всю скомканную бумагу в кучу, он достал жестяную урну и высыпал сверху пепел, покрыв этим серым снегом вершину погребального костра. В центр он положил маленький череп. Его клюв походил на загнутый нож, и глубокие впадины глаз даже после смерти, казалось, затягивали вас в себя. Он выглядел таким же ущербно выбеленным, как балки Бердленда и нависающие облака.