Перс так и сделал. Оставаясь вверху, Рауль услышал глухой звук падения. Юноша вздрогнул при мысли, что этот шум может выдать их присутствие. Но еще сильнее его встревожило отсутствие какой-либо реакции на этот шум: он не расслышал никаких посторонних звуков. Почему же? Ведь, по расчетам Перса, они уже проникли в убежище Эрика, но Кристина ничем не дала о себе знать. Ни единого возгласа, ни зова, ни стона… Господь Вседержитель, неужели мы опоздали?
Вцепившись в камень дрожащими пальцами, расцарапав колени, Рауль в свою очередь прыгнул вниз. И тотчас его подхватили чьи-то руки.
– Тихо! Это я, – прошептал Перс.
И они застыли на месте, напряженно вслушиваясь…
Ночная тьма, казалось, сгустилась вокруг них. Никогда еще повисшая тишина не была столь тяжелой и столь ужасной…
Рауль до боли зажал рот руками, чтобы из груди не вырвался крик: «Кристина, это я!.. Ответь мне, если ты жива!»
Вновь на сводах заиграл лучик потайного фонаря. Перс направил его вверх, отыскивая отверстие, через которое они попали внутрь, но тщетно – он не мог его рассмотреть.
– Вот это да! – заметил он. – Камень встал на место сам по себе.
Светящийся луч опустился, скользя вдоль стены, и уперся в паркет.
Перс наклонился и поднял некий предмет, секунду-другую он рассматривал обрывок шнурка, оказавшийся в его руках, затем с отвращением отбросил его в сторону.
– Пенджабская удавка, – пробормотал он.
– Что-что? – переспросил Рауль.
– Это та самая веревка повешенного, которую так долго искали!..
Охваченный новым приступом беспокойства, он обшарил стены красноватым лучом своего фонаря. Странное дело, во тьме высветился ствол дерева, самого настоящего дерева с листвой, его ветви уходили вверх вдоль стены, теряясь где-то под сводами.
Поскольку светящееся пятнышко фонаря было совсем маленьким, оказалось трудно охватить взглядом все сразу: луч высвечивал то изгиб ветки, то лист; и, кроме этого, ничего не было видно, разве что отраженный отблеск луча. Рауль скользнул рукой по светящемуся отражению.
– Смотрите-ка, – заметил он, – там в стене – это же зеркало!
– Да, зеркало! – отозвался Перс тоном, выдававшим куда более глубокое чувство. И, вытерев лоб рукавом, не выпуская из руки пистолета, добавил: – Мы попали в «камеру пыток»!
Глава 22Интересные, поучительные, но в то же время скорбные излияния Перса в подземельях Оперы
Перс лично поведал нам, как еще до этой ночи он однажды пытался – но безуспешно – добраться в убежище Эрика через озеро, как ему удалось обнаружить проход через третий подземный этаж и как, в конце концов, они с виконтом де Шаньи подверглись жестоким испытаниям в камере пыток, став жертвами дьявольской фантазии Призрака. Вот записанный им рассказ о событиях, полученный мною при обстоятельствах, которые будут изложены позже, – я не изменил в нем ни слова. Я передаю его в точности, потому что считаю невозможным скрыть под покровом молчания приключения Перса в окрестностях дома на озере, испытанные им еще до того, как он очутился там вместе с Раулем. Этот в высшей степени интересный рассказ на какое-то время отвлечет нас от ситуации в камере пыток, но лишь затем, чтобы лучше ввести нас в курс дела, пояснить причины и образ действий Перса, которые могут показаться весьма необычными.
«Это произошло в тот первый раз, когда мне удалось проникнуть в дом на озере, – пишет Перс. – Ранее я не раз упрашивал „мастера уловок“ – так у нас в Персии называли Эрика – открыть мне таинственные двери. Он всегда отвечал отказом. Я дорого заплатил за то, чтобы узнать его секреты и трюки, пытаясь хитростью или силой проникнуть в них. С той поры, как я повстречал Эрика в здании Оперы, которое он, казалось, избрал местом своего пребывания, я стал подсматривать за ним и в коридорах наверху, и в подвальных этажах, я сопровождал его вплоть до берега озера, когда он, полагая, что вокруг нет ни души, садился в маленькую лодку и перебирался прямо к стене на противоположном краю. Но скрывавший его полумрак не позволял мне увидеть, где именно и каким образом он отворяет дверь в стене. Любопытство, а также тревожные соображения, которые пришли мне в голову при размышлении о некоторых словах, брошенных при мне этим монстром, толкнули меня однажды на отчаянный поступок: я, в свою очередь мня себя в безопасности, взял маленькую лодку и направился через озеро к той части стены, где, как я заметил, исчезал Эрик. Таким образом я и столкнулся с Сиреной, охранявшей подступы к этому месту, с Сиреной, чье очарование едва не оказалось роковым для меня. Опишу, как это вышло.
Едва я оттолкнулся от берега, как царившая вокруг тишина была нарушена каким-то певучим вздохом. Это было дыхание и в то же время музыка, струившаяся из вод озера, она непонятным образом окутывала меня. Звуки, перемещавшиеся вместе со мной, были столь сладостно-нежными, что страха просто не возникало. Более того, охваченный желанием приблизиться к источнику этой сладостной и притягательной гармонии, я перегнулся через борт лодки, поскольку у меня не осталось ни малейшего сомнения в том, что пение исходит из самой глубины. Я уже находился посредине озера, один в лодке; голос звучал совсем рядом. Я склонялся к воде все ниже. Озеро было удивительно спокойным; в лунном свете, проникавшем через отдушину подвала с улицы Скриба, мне было видно, что на его поверхности, гладкой и темной как чернила, нет абсолютно ничего. Пытаясь избавиться от наваждения, я прочистил уши, но поющая гармония преследовала меня и тянула к себе. Будь я слаб духом или подвержен суевериям, я не преминул бы сообразить, что имею дело с Сиреной, которая пытается смутить путешественника, отважившегося вторгнуться в воды озера возле убежища Призрака, но я – хвала Господу! – родом из тех краев, где слишком любят все фантастическое, чтобы не быть знакомыми с его изнанкой; сам я не раз сталкивался с подобным и понимал, что с помощью простейших приспособлений какой-нибудь умелец сумеет возбудить человеческое воображение.
Я не сомневался, что столкнулся с каким-то новым изобретением Эрика, но на этот раз оно оказалось столь совершенным, что я перегнулся через борт лодки, движимый не столько намерением изобличить обман, сколько желанием поддаться ему.
Я наклонялся все ниже и ниже, почти опрокидывая лодку.
Вдруг из озера высунулись две чудовищные руки и, сжав мою шею, повлекли вниз с невероятной силой. Я бы наверняка сгинул в пучине, если бы мне напоследок не удалось вскрикнуть и Эрик не узнал бы меня.
Да, это был он, и вместо того, чтобы дать мне утонуть, как он намеревался сделать прежде, он поплыл, подхватил меня и доставил на берег невредимым.
– Смотри, как ты неблагоразумен, – говорил он, а по его одежде струилась вода этого дьявольского озера. – Зачем ты пытался пробраться в мое жилище? Я вовсе не приглашал тебя! Я не желаю видеть ни тебя, ни любого другого человека в мире! Разве ты спас мне однажды жизнь лишь для того, чтобы сделать ее невыносимой? Как бы ни была велика твоя заслуга, Эрик в конце концов может забыть о ней, и ты знаешь, никто, кроме него самого, не сможет удержать его.
Он все говорил, но мне неудержимо хотелось лишь одного – узнать, в чем состоит трюк с Сиреной. Он снизошел к моему любопытству, поскольку, являясь настоящим монстром – а в Персии я, увы, имел случай убедиться в этом, – он в определенном смысле оставался эгоистичным самовлюбленным мальчишкой, для которого самым большим удовольствием было повергать окружающих в изумление, демонстрируя свою невероятно хитроумную, поистине дьявольскую изобретательность.
Смеясь, он показал мне длинный стебель тростника.
– Это проще пареной репы, – заявил он. – Благодаря этой штуке так удобно дышать и даже петь под водой. Это уловка, которую я перенял у пиратов Тонкина, они могли часами прятаться на дне реки[12].
Я сурово заметил ему:
– Эта уловка едва не стоила мне жизни и, возможно, стала роковой для других!
Он не ответил мне, но поднялся на ноги со столь хорошо знакомым выражением ребяческого вызова.
Я не позволил сбить себя с толку, заметив резко:
– Но ведь ты помнишь, что обещал мне, Эрик: никаких преступлений!
– Разве я в самом деле совершил преступление? – осведомился он, напуская на себя любезность.
Я вскричал:
– Несчастный! Или ты уже забыл время Мазендарана?
– Да, – протянул он, разом погрустнев, – хотел бы забыть об этом, но скажи, ведь я здорово насмешил тогда младшую жену султана!
– Все это в прошлом, – отрезал я. – Теперь другое время, и ты должен дать мне отчет за содеянное, ведь если бы я захотел, настоящее перестало бы существовать для тебя. Припомни, Эрик: я спас тебе жизнь.
Я воспользовался направлением нашего разговора, чтобы выяснить то, что с некоторых пор не давало мне покоя.
– Эрик, поклянись мне… – потребовал я.
– Что? Тебе отлично известно, что я умею держать клятву. Клятвы – это для простофиль и глупцов.
– Скажи мне… Ты можешь мне признаться?
– В чем?
– В чем… по поводу люстры, Эрик.
– А что там с люстрой?
– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.
Он усмехнулся:
– Ах, люстра! Ладно, я скажу тебе. К люстре я не имею отношения! Люстра, как оказалось, была очень старая…
Смех делал Эрика еще более отталкивающим. Он прыгнул в лодку, заливаясь таким зловещим смехом, что у меня мороз пошел по коже.
– Очень старая, мой милый „дарога“! Очень… Она рухнула сама по себе. Бум! А теперь дам тебе совет, „дарога“: просуши одежду, если не хочешь простудиться. И не подходи к моей лодке, а уж тем более не пытайся проникнуть в мое жилище. Я не всегда смогу оказаться рядом. „Дарога“, мне было бы жаль, если бы пришлось отслужить по тебе заупокойную мессу!
Эти слова он произносил сквозь смех, уже стоя на борту своей лодки и с ловкостью обезьяны отталкиваясь веслом. Он возвышался как фатальная скала, а глаза его полыхали золотым блеском. Вскоре, блеснув напоследок взглядом, он исчез во тьме, окутывавшей озеро.