С того самого дня я зарекся от попыток пробраться в его жилище через озеро. Разумеется, этот вход, с тех пор как я обнаружил его, слишком тщательно охранялся. Но я всерьез предполагал, что существует другой ход, поскольку не раз наблюдал, как Эрик исчезает в подземелье третьего этажа; хотя я и подстерегал его, но не мог понять, где именно. С тех пор как я обнаружил, что Эрик обосновался в здании Оперы, я жил во власти мрачных предчувствий, хотя опасался скорее не за себя, а за других[13].
И когда случалась какая-то серьезная неприятность в театре, я не переставал повторять себе: „Это, вероятно, Эрик!“ – в то время как прочие твердили: „Это Призрак Оперы!“ Сколько раз я слышал, что о Призраке говорят с усмешкой. Несчастные! Если бы они ведали, что он существует во плоти и куда более ужасен, чем бесплотная тень, которую они тревожили понапрасну, – клянусь, им было бы не до смеха! Если бы они ведали, насколько опасен Эрик, тем более в таком лабиринте, как Опера! Если бы они могли проникнуть в мои тревожные мысли!
Я как бы застыл в ожидании… Хотя Эрик торжественно заявил мне, что сильно переменился и стал самым добродетельным человеком на свете, с тех пор как его полюбили „ради него самого“, – фраза эта смутила меня, я не мог избавиться от беспокойства при мысли об этом монстре. Отвратительное, неповторимое в своем роде уродство заставило его отказаться от людского общества, и мне не раз казалось, что он, сталкиваясь с представителями человеческой расы, не испытывает к ним ни доверия, ни жалости. Тон, которым он поведал мне о своих чувствах, внушил мне еще большее беспокойство; его хвастовство могло стать причиной новых драм, еще более жутких, чем предшествующие. Я предвидел, до какой степени разрушительным может стать отчаяние Эрика; его намеки предвещали самую страшную катастрофу, мысль об этом неотвязно преследовала меня.
С другой стороны, обнаружилась некая странная духовная связь, установившаяся между этим монстром и Кристиной Даэ. Спрятавшись в гардеробной, примыкавшей к гримерной юной певицы, я присутствовал при восхитительных уроках музыки, погружавших Кристину в неземной экстаз, однако мне казалось невозможным, чтобы голос Эрика – то по его воле громыхающий раскатами грома, то нежный, как ангельское пение, – может заставить девушку забыть о его отталкивающем безобразии. Я понял все, лишь открыв, что Кристина его еще не видела. Однажды мне удалось пробраться в гримерную, там, припомнив другие уроки Эрика, я с легкостью обнаружил приспособление, при помощи которого ему удавалось повернуть стену с закрепленным на ней зеркалом, я также раскрыл трюк с полыми кирпичами, усиливавшими голос Эрика, так что Кристине казалось, будто он раздается рядом с ней. Таким же образом я обнаружил проход, ведущий к фонтану и темнице времен коммунаров, и люк, позволявший Эрику попадать прямо на сцену.
Несколькими днями позже я с удивлением понял – это подтвердили мои собственные глаза и уши, – что Эрик и Кристина Даэ встречаются, увидел, как этот монстр, склонившись над так называемым фонтаном слез (в конце прохода, ведущего к темнице), вытирает лоб Кристины, упавшей без чувств. Возле них смирно стоял тот самый конь из „Пророка“, что исчез из подземных конюшен Оперы. Я предстал перед ними. Это было ужасно. Я не успел произнести ни слова, заметил лишь гневные молнии в золотистых глазах Эрика и был оглушен внезапно нанесенным ударом. Когда я пришел в себя, рядом не оказалось ни Эрика, ни Кристины, ни белого коня. У меня не было сомнений в том, что несчастная девушка стала узницей в доме на озере. Не колеблясь я решил – несмотря на рискованность подобного предприятия – спуститься вниз на берег. Почти двадцать четыре часа, укрывшись в тени темнеющего берегового откоса, я дожидался появления этого монстра; я рассчитал, что ему непременно нужно покинуть убежище, хотя бы чтобы пополнить запасы провизии. Надо заметить, что, когда он совершал вылазку в Париж или осмеливался показаться на публике, он прикрывал отвратительную дыру, зиявшую на месте носа, картонной маской с приклеенными усами, что, впрочем, придавало ему настолько мертвенный вид, что прохожие говорили ему вслед: „Глядите-ка, вот прошел папаша Обмани-Смерть“, но в целом вид у него был более-менее – я подчеркиваю, более-менее сносный.
Итак, я затаился на берегу озера – Авернского озера, как он не раз при мне именовал его, посмеиваясь; терпение мое было на исходе, я уже начал себя уверять, что он воспользовался тем, другим ходом на третьем этаже, как вдруг до меня донесся слабый всплеск, в темноте я разглядел золотое свечение его глаз, светившихся, как сигнальные огни. Вскоре причалила лодка, и Эрик соскочил на берег.
– Ты торчишь здесь почти сутки, – произнес он, обращаясь ко мне. – Ты мешаешь мне! Я предупреждаю, что это может очень скверно закончиться! Что ж, ты сам этого хотел, ведь я и так был слишком терпелив по отношению к тебе. Ты думаешь, что следишь за мной, – святая простота! – это я слежу за тобой и знаю все, что тебе известно про мои дела. Вчера у прохода коммунаров я пожалел тебя, но теперь заявляю: чтобы я тебя здесь больше не видел! Честное слово, все это весьма неразумно! И я спрашиваю себя: понимаешь ли ты, о чем я говорю?
Он был так разгневан, что я не осмелился прерывать его речь. С тяжелым, тюленьим вздохом он развил свою угрозу, что вполне совпадало с моими предчувствиями:
– Запомни раз и навсегда, повторяю: раз и навсегда – то, что тебе сказано. При твоем безрассудстве – ведь тебя дважды перехватывал этот человек-тень в фетровой шляпе и, не понимая, что ты делаешь в подземелье, отводил к директорам, а те решили, что Перс просто помешан на сценических эффектах и закулисной жизни (я присутствовал там, в кабинете, тебе прекрасно известно, что я проникаю повсюду!), – так вот, при твоем безрассудстве все кончится тем, что станут задавать вопрос, что же ты ищешь, и, когда поймут, что ты разыскиваешь Эрика, захотят, подобно тебе, искать меня и в конце концов обнаружат мое убежище на озере. Тогда… тем хуже, старина, тем хуже – я больше ни за что не отвечаю!
Он вновь вздохнул тяжко, как тюлень.
– Ни за что! Если секреты Эрика перестанут принадлежать только Эрику, тем хуже придется всем людям. Вот то, что я хотел сказать, и, если ты не тупица, это должно остановить тебя!
Он восседал на корме лодки, постукивая по днищу каблуками в ожидании моей реакции. Я ответил ему просто:
– Я ищу здесь вовсе не Эрика.
– Кого же тогда?
– Ты сам знаешь: Кристину Даэ.
На что он возразил:
– Я имею право назначать ей свидание в своем доме. Она любит меня ради меня самого.
– Это неправда. Ты ее украл и держишь взаперти.
– Послушай, – сказал Эрик, – обещай мне больше не вмешиваться в мои дела, и я докажу тебе, что она меня любит ради меня самого.
– Хорошо, обещаю. – Я не колебался ни секунды, потому что был уверен в том, что этот монстр не сможет представить доказательств.
– Так вот, все очень просто… Кристина Даэ выйдет отсюда по собственной воле и так же вернется сюда! Да, вернется, потому что ей этого захочется, ведь она любит меня.
– О! Сомневаюсь, что она вернется. Но твой долг – отпустить ее.
– Мой долг, святая простота! Это моя воля – отпустить или не отпустить ее, но она вернется, ведь она любит меня… И все это, уверяю тебя, кончится свадьбой… свадьбой в церкви Мадлен, ваша наивность! Поверь наконец! Моя свадебная месса уже написана, ты ее услышишь. Kyrie… – Он снова постучал каблуком по деревянному корпусу лодки, в такт ритму напевая вполголоса: – Kyrie!.. Kyrie! Kyrie Eleison!..[14] Ты услышишь, обязательно услышишь эту свадебную мессу!
– Послушай, – заключил я, – я поверю тебе, если увижу, как Кристина Даэ покинет твой дом и сама вернется туда.
– И ты оставишь меня в покое? Что ж, ты увидишь это сегодня вечером. Приходи на бал-маскарад. Мы с Кристиной появимся там ненадолго. Затем ты спрячешься в гардеробной и увидишь, как Кристина придет в свою гримерную и оттуда с радостью снова направится по проходу коммунаров.
– Договорились!
– А теперь убирайся прочь, так как мне пора по делам!
Я ушел, продолжая беспокоиться о судьбе Кристины Даэ, но в глубине души больше меня тревожило его грозное предупреждение насчет моей неосторожности.
„Чем же все это кончится?“ – думал я. Хотя по природе я фаталист, я не мог отделаться от растущего страха, думая о невероятной ответственности, которую взял на себя однажды много лет назад, оставив жизнь этому монстру, ставшему теперь серьезной угрозой для человечества.
К моему крайнему удивлению, все было так, как он предсказывал: Кристина Даэ покинула дом на озере и потом много раз возвращалась туда без всякого видимого принуждения. Я пытался отвлечься от таинственных и неисповедимых путей любви, но тревога не покидала меня. Однако из осторожности я больше не повторял прежней ошибки – не пробирался на берег озера. Но продолжал часто посещать подступы к потайной двери на третьем подземном этаже, поскольку знал, что бóльшую часть дня там совершенно пустынно. Я устраивал бесконечно долгие засады, изнывая от безделья, спрятавшись за декорацией к „Королю Лахорскому“, которую унесли подальше от сцены, так как этот спектакль играли крайне редко. Такое терпение должно было вознаградиться.
Однажды я увидел, как ко мне на коленях, ползком приближается этот монстр. Я был уверен, что обнаружить меня невозможно. Он пробрался между декорацией и опорой балки, дотронулся до какого-то камня в стене – я хорошо запомнил издали, где именно, – нажал на скрытую пружину, та сдвинула камень, открывая проход. Он исчез в проходе, и камень закрылся сам собой. Теперь я знал тайну этого монстра, и эта тайна в свое время должна была привести меня в дом на озере.
Чтобы окончательно удостовериться в этом, я прождал три четверти часа и, в свою очередь, нажал на пружину. Стена повернулась точно так же, как у Эрика. Но я поостерегся лезть внутрь, зная, что он у себя. С другой стороны, опасение наткнуться на него напомнило мне о смерти Жозефа Бюкэ, и, решив, что мое открытие может пригодиться „представителям рода человеческого“, я покинул подземелье, аккуратно установив камень на место.