Но что, если тот страшный срок, что бросает в дрожь – одиннадцать часов, – уже миновал? Может быть, сейчас уже одиннадцать часов десять минут? Тогда роковой момент наступит завтра и у нас еще по меньшей мере двенадцать часов.
Неожиданно я вскрикнул:
– Тише!
Мне что-то послышалось в соседней комнате.
Я не ошибся! Скрипнула дверь, затем прошелестели торопливые шаги. В стену постучали, и раздался голос Кристины Даэ:
– Рауль, Рауль!
Теперь восклицания по обе стороны стены слились. Кристина разрыдалась: она уже и не верила, что застанет де Шаньи живым. Монстр был ужасен. Он просто бредил в ожидании часа, когда она даст согласие. Но она обещала сказать „да“ только в том случае, если он откроет дверь в „камеру пыток“. Он не поддался на уговоры, сопровождая свой отказ страшными угрозами в адрес всех представителей „рода человеческого“. Наконец после бесконечно долгих страшных часов он вышел, оставив ее одну, чтобы она поразмыслила обо всем. В последний раз.
Нескончаемо долгие часы!
– Который час, Кристина?
– Одиннадцать… одиннадцать без пяти минут.
– Одиннадцать чего?
– Одиннадцать часов, когда должен решиться вопрос жизни и смерти. Уходя, он специально подчеркнул это, – охрипшим голосом проговорила Кристина. – Он был невероятно страшен! Он бредил, он сорвал с себя маску, и его золотистые глаза метали молнии. И он все время смеялся! С усмешкой опьяневшего демона он сказал мне: „Еще пять минут! Я оставлю тебя одну, чтобы успокоить твою стыдливость. Я не хочу, чтобы ты краснела предо мной, когда скажешь «да», как робкая невеста“. Говорю вам, что он был подобен пьяному демону! „Смотри! – сказал он, открыв кожаную сумочку. – Смотри! Вот бронзовый ключ от шкатулочек черного дерева на камине. В одной из них – скорпион, в другой – ящерица, великолепные бронзовые фигурки, искусно сделанные в Японии; это – животные, которые могут сказать только два слова: «да» и «нет». То есть стоит тебе повернуть скорпиона, закрепленного на оси, на сто восемьдесят градусов, и я пойму, едва войдя в комнату в стиле Луи-Филиппа, в комнату новобрачных, что ты сказала «да»! Если ты повернешь ящерицу, для меня это будет означать «нет»! И я войду в комнату в стиле Луи-Филиппа, которая станет тогда комнатой смерти“. И он все хохотал, как пьяный демон. А я, стоя на коленях, молила дать мне ключ от „камеры пыток“, обещая навеки стать его женой, если он вручит его мне. Он ответил, что этот ключ ему больше не нужен и что он бросил его на дно озера. А потом, по-прежнему смеясь, он оставил меня одну, сказав, что вернется через пять минут за ответом, что он знает, как следует действовать галантному кавалеру, и не хочет смущать меня… Ах да, еще он крикнул: „Ящерица! Берегись ящерицы! Она не только поворачивается, она еще и прыгает! Она прелестно прыгает!“
Я попытался передать то, что обрывками слов и фраз, пересыпая все восклицаниями, торопливо рассказала нам Кристина. Ведь она также в течение этих двадцати четырех часов дошла до предела отпущенной человеку боли и, может быть, страдала сильнее, чем мы. Поминутно она останавливалась, восклицая: „Тебе не больно, Рауль?“ При этом она ощупывала почти прохладные стены и с удивлением спрашивала, отчего они недавно были такими горячими. Пять минут истекали, а в моем бедном мозгу стучало: „Скорпион или ящерица?“
Однако я сохранил достаточную ясность мыслей, чтобы сообразить, что, если повернуть ящерицу, она прыгнет и вместе с ней, по словам Эрика, взлетит на воздух „род человеческий“. Было очевидно, что ящерица управляет электрическим механизмом, который должен взорвать пороховой склад. Виконт де Шаньи, едва услышав вновь голос Кристины, казалось, обрел силы и объяснил девушке, в каком ужасном положении мы все находимся – мы и вся Опера. Поэтому необходимо повернуть скорпиона немедленно.
Этот скорпион, означавший столь желанное Эрику „да“, должен, возможно, предотвратить катастрофу.
– Давайте, давайте, Кристина, дорогая моя жена! – приказал Рауль.
Ответа не было.
– Кристина! – крикнул я. – Где вы сейчас?
– Около скорпиона.
– Не дотрагивайтесь до него!
У меня возникло опасение – я ведь хорошо знал Эрика, – что этот монстр снова обманул девушку. Возможно, что именно скорпион и приведет к взрыву. Иначе почему Эрика нет здесь? Пять минут давным-давно прошли, а он еще не вернулся. Конечно, он уже спрятался в укрытии! И ждет сокрушительного взрыва… Только этого он и ждет! Не мог же он, в самом деле, надеяться, что Кристина добровольно принесет себя в жертву! Почему он не возвращается?
– Не дотрагивайтесь до скорпиона! – повторил я.
– Это он! – неожиданно простонала Кристина. – Я слышу, он возвращается!
Он в самом деле приближался, мы слышали его шаги. Он вошел в комнату в стиле Луи-Филиппа, но не произнес ни слова.
Тогда я усилил голос:
– Это я, Эрик! Ты узнаешь меня?
На этот возглас он ответил сразу, необычно миролюбивым тоном:
– Значит, вы еще не умерли там? Ну ладно, теперь постарайтесь успокоиться.
Я хотел перебить его, но он не терпящим пререканий голосом так оборвал меня, что я похолодел:
– Ни слова больше, „дарога“, или я все взорву. – И добавил: – Но честь должна быть предоставлена мадемуазель. Мадемуазель не прикоснулась к скорпиону. (Как напыщенно звучали его слова!) Она не прикоснулась к ящерице (с каким жутким хладнокровием!), но еще не поздно это сделать. Смотрите, Кристина, я открываю обе шкатулки без ключа, ведь я – мастер уловок, я открываю и закрываю все, что захочу. Итак, я открываю шкатулочки черного дерева. Смотрите, мадемуазель, какие прелестные фигурки в этих шкатулках. Они настолько искусно сделаны, что кажутся совсем живыми и такими безобидными! Но ряса не делает монаха – внешность обманчива! (Он говорил ровно и бесстрастно.) Если повернуть ящерицу, мы все взлетим на воздух, мадемуазель. Под нашими ногами достаточно пороха, чтобы взорвать четверть Парижа! А если повернуть скорпиона, весь этот порох уйдет под воду! Мадемуазель, по случаю нашей свадьбы вы сможете сделать прекрасный подарок нескольким сотням парижан, которые сейчас как раз аплодируют преглупому шедевру Мейербера. Вы преподнесете им в дар жизнь, когда своими руками, этими прекрасными ручками (теперь в голосе проявилась усталость) вы повернете скорпиона, и мы справим веселую свадьбу.
Молчание. Наконец он произнес:
– Если через две минуты, мадемуазель, вы не повернете скорпиона – а у меня есть часы, очень точные часы, – добавил он, – я сам поверну ящерицу, а ящерица отлично прыгает!..
Возобновилось молчание, куда более зловещее. Я знал, что означает этот мирный, спокойный и чуточку усталый голос Эрика – он дошел до предела и готов на все: на самое ужасное преступление или на самое отчаянное самопожертвование, и теперь любое неосторожное слово с моей стороны может вызвать бурю. Виконт де Шаньи, кажется, тоже понял, что остается только молиться, и, встав на колени, читал молитву… У меня кровь неистово стучала в висках, а сердце билось так сильно, что пришлось прижать руку к груди из боязни, что оно вот-вот выскочит. Мы с ужасом понимали, что происходит в эти последние секунды в измученном сознании Кристины; мы понимали ее колебания. Что, если скорпион приведет к взрыву?! Если Эрик решил увлечь нас вместе с собой?
Наконец раздался голос Эрика, на сей раз мягкий, ангельски чистый:
– Две минуты истекли! Прощайте, мадемуазель! Прыгай, ящерица!
– Эрик! – вскричала Кристина, удерживая руку монстра. – Поклянись мне, чудовище, поклянись своей адской любовью, что надо повернуть скорпиона!
– Да, чтобы взлететь на нашу свадьбу.
– Ага! Значит, мы взорвемся!
– Это означает свадьбу, наивное дитя! Скорпион открывает бал. Но довольно! Ты не хочешь повернуть скорпиона? Тогда я поверну ящерицу.
– Эрик!
– Довольно!
Я присоединил свои крики к мольбам Кристины. Виконт де Шаньи, на коленях, продолжал молиться.
– Эрик! Я повернула скорпиона!
Ах, какое это было мгновение!
Ждать!..
Ждать, что вот-вот мы превратимся в пыль, в ничто посреди грохота и развалин…
Почувствовать, как что-то начинает трещать под нашими ногами, что-то в открывающейся пропасти, что-то, что могло знаменовать начало жуткого апофеоза. Через люк, открытый во тьму, в черную пасть черной ночи распространялось тревожное шипение – как первый звук грядущего взрыва.
Сначала совсем тихо, потом сильнее и совсем громко…
Но слушайте же! Слушайте, удерживая готовое выскочить из груди сердце.
Это было не шипение огня. Это был шум волн.
Уж не прорвалась ли вода?
Скорее к люку! К люку!
Слушайте! Уже слышно бульканье.
Скорее же к люку!
Какая свежесть!
Вся наша жажда, вытесненная было страхом, вместе с шумом льющейся воды вернулась с новой силой.
А вода поднимается! Вода!
Уровень ее поднимается в погребе, заливает бочки, все бочки с порохом. („Бочки! Бочки! Вы продаете бочки?“) Вода! Мы спускаемся к ней с горлом, перехваченным от волнения, а вода достает до подбородка, до рта, до воспаленной гортани…
И мы пьем… Мы пьем воду в той мрачной пещере. Потом, по-прежнему в темноте, поднимаемся по лестнице – ступенька за ступенькой, – поднимаемся вместе с водой.
Вот здорово, ведь порох пропал! Его залила вода! Отличная работа! В доме на озере нет недостатка в воде, и, если так будет продолжаться, озеро перельется в погреб.
И вправду уже не понять, где она остановится.
Мы уже покинули погреб, а вода все поднимается.
Она тоже вышла из погреба, заливая пол. Если так будет продолжаться, дом на озере просто затонет. Пол зеркальной комнаты на наших глазах превращался в настоящее маленькое озеро, ноги начали скользить. Пожалуй, хватит воды! Надо, чтобы Эрик закрыл кран.
– Эрик! Эрик! Порох уже залит! Поверни кран! Закрой скорпиона!
Но Эрик не отвечает. Больше ничего не слышно – только рокот вздымающейся воды. Она уже доходит нам до колен.
– Кристина! Кристина! Вода поднимается! Нам уже по колено! – кричит виконт.