йством дворецкого и кухарки, и отделялась от нее лишь тонкой перегородкой.
Госпожа Матье оставила лесника в добром здравии незадолго до того, как в глубине двора разыгралась драма. Вдосталь наговорившись, они вместе вышли из донжона. Я узнал эти подробности, господин председательствующий, только благодаря тому, что на следующее утро изучил следы во дворе. Привратник Бернье, которого я поставил с ружьем позади донжона для наблюдения, не мог видеть, что происходит во дворе, – я позволю ему говорить, и он скажет вам то же самое. Он появился там чуть позже, привлеченный револьверными выстрелами, и тоже выстрелил. Итак, лесник и госпожа Матье стоят в темном и тихом дворе. Они желают друг другу доброй ночи; госпожа Матье направляется к открытым воротам, а он возвращается в свою комнату в конце правого крыла.
Не успевает он дойти до двери, как раздаются выстрелы; взволнованный, он спешит назад и только достигает угла правого крыла, как на него прыгает тень и наносит ему удар. Он мертв. Вскоре труп его поднимают люди, которые думают, что несут убийцу, а на самом деле у них в руках убитый. Что же тем временем делает госпожа Матье? Удивленная выстрелами и появлением во дворе людей, она старается раствориться в темноте. Двор велик, а госпожа Матье уже недалеко от ворот – есть надежда уйти незамеченной. Но она не уходит, а остается и видит, как уносят труп. Сердце ее сжимается от вполне понятного волнения, и, движимая недобрым предчувствием, она доходит до вестибюля, бросает взгляд на лестницу, освещенную фонарем папаши Жака, где лежит труп ее друга, и убегает. Быть может, она привлекла внимание папаши Жака? Во всяком случае, он идет вслед за черным призраком, который уже заставил его провести несколько бессонных ночей.
В эту ночь, еще до преступления, его разбудил вопль Божьей Коровки, и он увидел в окно черный призрак. Он поспешно оделся и, по его словам, именно поэтому явился в вестибюль полностью одетым, когда мы принесли труп лесника. Вне всякого сомнения, в эту ночь он хотел во что бы то ни стало увидеть вблизи лицо призрака. Он ее узнал. Папаша Жак уже давно дружил с госпожой Матье. Должно быть, она призналась ему в своих ночных похождениях и умолила помочь ей в трудную минуту. Госпожа Матье, только что видевшая своего друга мертвым, выглядела совсем несчастной. Папаша Жак пожалел ее и проводил через дубовую рощу и мимо пруда до дороги на Эпине. Оттуда ей до дому было уже рукой подать. Папаша Жак вернулся в замок и, поняв, какую ответственность он взял на себя, когда скрыл присутствие ночью в замке любовницы лесника, попробовал скрыть этот эпизод драматической ночи и от нас. Мне не нужно просить госпожу Матье и папашу Жака подтвердить этот рассказ. Я знаю, что все происходило именно так. Я просто обращусь к памяти господина Ларсана, которому теперь ясно, откуда я все узнал: он видел, как на следующее утро я изучал двойную цепочку следов, которые, встретившись, тянулись рядом, – следов папаши Жака и этой дамы.
Тут Рультабийль повернулся к госпоже Матье, сидевшей в зале, и галантно ей поклонился.
– Отпечатки обуви этой дамы, – пояснил он, – удивительно похожи на следы изящных штиблет убийцы.
Госпожа Матье вздрогнула и с любопытством, смешанным с ужасом, уставилась на юного репортера. Как он смел? Что он хотел этим сказать?
– У сударыни изящная ступня, длинная и чуть великоватая для женщины. Если не считать носка туфли, это вылитая нога убийцы.
В зале задвигались. Рультабийль движением руки призвал публику к спокойствию. Можно было подумать, что теперь он поддерживает порядок в зале.
– Спешу добавить, – продолжал он, – что особого значения это не имеет, и полицейский, строящий целую систему только на сходстве внешних признаков и не составивший себе мнения по существу дела, тут же впадает в ошибку. У господина Дарзака отпечаток обуви такой же, как у преступника, но тем не менее он не преступник.
Новое движение в зале. Председательствующий спрашивает у госпожи Матье:
– В ту ночь с вами и в самом деле все происходило именно так?
– Да, господин председательствующий, – ответила она. – Можно подумать, господин Рультабийль шел позади нас.
– Стало быть, вы видели, как убийца бежал к правому крылу, сударыня?
– Да, а минуту спустя я видела, как уносили труп лесника.
– Но куда же делся убийца? Вы тогда остались во дворе одна и, естественно, должны были его видеть. Он не знал о вашем присутствии и как раз собирался скрыться.
– Я не видела, господин председательствующий, – вздохнула госпожа Матье. – В этот миг сделалось очень темно.
– Значит, господину Рультабийлю все же придется объяснить, каким образом мог скрыться убийца.
– Разумеется, – мгновенно отозвался Рультабийль с такой уверенностью, что даже председательствующий не мог сдержать улыбки, а молодой человек продолжил: – Скрыться из этого угла двора незаметно для нас преступник не мог. Даже если мы его не видели, мы должны были на него наткнуться. Это ведь крошечный закуток, небольшой прямоугольник, окруженный рвом и решетками. Преступник обязательно налетел бы на нас, или мы налетели бы на него. Этот уголок, ограниченный рвом, решеткой и нами, в сущности, такое же замкнутое пространство, как и Желтая комната.
– Так скажите же нам, как же вы не нашли человека, который вошел в это замкнутое пространство? Я уже полчаса прошу вас об этом.
Рультабийль опять вытащил из кармана свои огромные часы, взглянул на них и сказал:
– Господин председательствующий, вы можете спрашивать меня об этом еще три с половиной часа, но я смогу дать вам ответ только в половине седьмого.
На этот раз гул не был ни неприязненным, ни разочарованным. В Рультабийля начали верить. Ему поверили и забавлялись легкостью, с какою он назначил председательствующему время, словно договаривался о встрече с приятелем.
Что же касается председательствующего, тот подумал, не рассердиться ли ему, но решил посмеяться вместе со всеми над этим мальчишкой. Рультабийль вызывал симпатию, и председательствующий успел уже ею проникнуться. К тому же молодой человек с такой точностью рассказал о роли госпожи Матье в этом деле и так верно объяснил все ее поступки в ту ночь, что господин де Року начал принимать Рультабийля всерьез.
– Ладно, господин Рультабийль, – согласился он, – как вам будет угодно. Но чтобы до половины седьмого я здесь вас не видел.
Рультабийль поклонился и, покачивая большой головой, направился к двери комнаты для свидетелей.
Идя по залу, он искал меня глазами, но не заметил. Поэтому я потихоньку выбрался из окружавшей меня толпы и покинул зал почти одновременно с Рультабийлем. Мой великолепный друг встретил меня весьма сердечно. Он был счастлив, говорлив и радостно тряс мою руку. Я сказал:
– Не стану спрашивать вас, мой милый, зачем вы отправились в Америку. Все равно ведь вы мне ответите, как председательствующему, что сможете удовлетворить мое любопытство не раньше половины седьмого.
– Да нет же, дорогой мой Сенклер, нет. Зачем я отправился в Америку, я вам скажу прямо сейчас – вы же мне друг: я поехал туда за вторым именем убийцы.
– Вот оно что! За именем…
– Точно. Когда мы уезжали из Гландье, я знал, что преступник – это как бы два человека в одном, и знал одно из его имен. А вот за вторым именем я и отправился в Америку.
В этот момент мы вошли в комнату для свидетелей. Все бросились к Рультабийлю. Репортер был весьма любезен и только с Артуром Рансом держался с подчеркнутой холодностью. Когда в комнату вошел Фредерик Ларсан, Рультабийль подошел к нему и крепко, до боли, пожал ему руку; на костяшках его собственной руки виднелись ссадины. Выказывая полицейскому такую симпатию, Рультабийль, по-видимому, был уверен, что оставил его с носом. Уверенный в себе, Ларсан улыбнулся и спросил журналиста, что тот делал в Америке. Тогда Рультабийль весьма любезно взял его под руку и рассказал с десяток анекдотов о своем путешествии. В какой-то момент они заговорили о чем-то более серьезном и отошли; из скромности я к ним не присоединился. К тому же мне очень хотелось вернуться в зал заседаний, где продолжался допрос свидетелей. Возвратившись на свое место, я сразу же понял, что публика интересуется происходящим постольку-поскольку и с нетерпением ждет половины седьмого.
Наконец пробило половина седьмого, и Рультабийля вновь пригласили в зал. Трудно описать волнение, с которым публика следила за ним, пока он шел к месту для свидетелей. Все затаили дыхание. Робер Дарзак даже приподнялся со своего места. Он был бледнее смерти. Председательствующий многозначительно предупредил:
– Я не привел вас к присяге, сударь. В суд вас не вызывали. Но я надеюсь, вам не нужно объяснять важность того, что вы собираетесь здесь сказать. Всю важность. Для вас и для других! – прибавил он с угрозой.
Нисколько не смущенный, Рультабийль взглянул на него и ответил:
– Да, сударь.
– Итак, – продолжал председательствующий, – недавно у нас шел разговор об уголке двора, в котором укрылся убийца, и вы обещали в половине седьмого рассказать нам, как ему удалось оттуда скрыться, а также назвать его имя. Уже шесть тридцать пять, господин Рультабийль, а мы до сих пор ничего не знаем.
– Сударь! – начал мой друг среди торжественного молчания, какого мне в жизни не приходилось наблюдать. – Я говорил, что уголок двора был как бы огорожен и убийца не мог из него выйти незаметно для искавших. И это верно. Когда все мы находились в уголке двора, убийца был еще среди нас.
– И вы его не увидели? Именно на этом и настаивает обвинение.
– Его видели все, господин председательствующий! – воскликнул Рультабийль.
– И не задержали?
– О том, что это убийца, знал только я. А мне было нужно, чтобы его сразу не арестовывали. К тому же тогда у меня не было других доказательств, кроме собственных умозаключений. Да, лишь они доказывали, что убийца среди нас и мы его видим. Мне понадобилось время, чтобы сегодня, на суде, выступить с неоспоримым доказательством, которое, надеюсь, удовлетворит всех.