– И потом, милая, у тебя столько всего есть, – продолжает мама. – Тебе мальчики и не нужны. У тебя есть школа, учеба, ты пойдешь в университет и станешь… кто знает? Кем-то невероятным! – Со всех сторон теперь сияют улыбки. Причем искренние улыбки. Потому что именно это все и думают о Вани. Что она идеально подходит для школы, учебы, блестящего будущего в роли неизвестно кого. И если сейчас это маленькая необщительная бука, которая в те редкие моменты, когда ее приглашают на праздник, даже не удосуживается придумать оправдание для отказа, что ж, придет время, и она сама поймет, какие ужасные ошибки совершала, и тогда это будет само по себе достаточным наказанием.
– Конечно, если перестанешь одеваться во все черное, – бормочет отец. Мама, повернувшись, пронзает его взглядом. Который, однако, не говорит: «Оставь ее в покое, пусть делает что хочет», а просто означает: «Не сейчас, дорогой. Ты же знаешь, что я с тобой согласна, но прояви немного такта с нашей гениальной трудной дочерью».
На помощь сыну приходит свекровь:
– Действительно, дорогая, – соглашается она. – Немного цвета тебе бы не повредило. Знаешь, в женственности нет ничего плохого. Ты не должна бояться показаться не такой умной. – Ого. Похоже, и бабушка может, когда нужно, подпустить в голос намек на ироничную двусмысленность. Видимо, семейная черта, генетически привязанная к хромосоме Х. – В конце-то концов, ты же вовсе не страшненькая, у тебя красивые волосы, такие светлые, пусть и не настолько, как у твоей сестры, но если ты их немного отрастишь и, может, уберешь с глаз, а то за этим чубом лица совсем не видно… Да и потом, для своего возраста ты не такая и высокая, и груди у тебя еще нет – почему бы тебе иногда не брать что-нибудь из вещей Лары? Наверняка что-нибудь подойдет…
Вани окидывает амфитеатр лиц усталым взглядом. Чуть дольше останавливается на Ларе, которая так и бурлит от тайного удовольствия. Лара не виновата. То есть виновата, но Вани знает, как обстоят дела. Знает, что Лара возвращается из школы злой и разочарованной, потому что учительница итальянского поставила ей двойку и сделала выговор: «Как это возможно, что твоя сестра была такой блестящей ученицей, а ты даже склонения выучить не можешь?» Для Вани не секрет, что Лара ей завидует и восхищается, но выразить это может только бесконечными колкостями и подначками. Что она не спит по ночам, ворочаясь в кровати, думая о переходе в следующий класс и в новую школу в конце января. Родители намерены отдать Лару в тот же классический лицей, где учится Вани, что означает еще пять лет провального сравнения с призраком сестры. Вани видит, что Лара страдает, но никогда в этом не признается. Понимает, что это совсем по-детски – злиться на расстроенную девочку, и что все родные ждут, что она будет выше этого и спустит ей с рук каждую мелкую провокацию. Потому что «Ну же, Вани, ты уже взрослый и разумный человек. Должна бы понимать, что с твоими мозгами от тебя ожидают большего. И, может, будешь любезна улыбаться нам иногда, никто от этого не умрет».
Вани все знает.
Какой отстой.
– Вообще-то в словах бабушки есть смысл, – добавляет мама, которая, очевидно, просто физически не может произнести слова «бабушка права», даже когда согласна с ней на сто процентов. – Если бы ты чуть больше заботилась о своем гардеробе… и, возможно, я могла бы отвести тебя к парикмахеру, мы бы подобрали тебе красивую стрижку, которая подчеркнула бы твое личико… С правильной одеждой и стрижкой тебе могло бы быть… ты могла бы стать, ну… немного…
Немного красивее?
Немного нормальнее?
Чуть больше похожа на Лару?
Вани апатично ждет продолжения.
– …тебе могло бы стать немного комфортнее самой с собой, – сияя, заканчивает мама, довольная, что нашла более дипломатичное выражение.
Вани прикрывает глаза. Впервые с начала спора ее лицо меняет выражение, поэтому все, включая Лару, следят за ней с растущим вниманием.
– Знаешь что, мама? Отличный совет. Думаю, ты права.
Мама радостно вскрикивает, не в силах сдержать эмоции.
Следующим утром Вани покупает черную краску, а потом сама перед зеркалом обрезает себе волосы (для первой попытки получается довольно неплохо. Со временем, разумеется, ее мастерство улучшится). Получается очень коротко сзади, а спереди длинная иссиня-черная прядь почти целиком закрывает глаза.
О да.
Наконец-то.
В семье, разумеется, это вызывает настоящий переполох. Но Вани теперь настолько комфортно самой с собой, что за следующие девятнадцать лет ей и в голову не придет что-то менять.
Глава 16. Мы расцветаем в тени
Звонок в дверь раздается без восьми минут девять. Но у меня сильные подозрения, что Моргана прибежала еще без пятнадцати и просто не может больше ждать. Открываю дверь и вижу ее, сияющую, точно маяк, с веками настолько черными и блестящими, что будто дегтем измазаны, и аккуратно подрезанными волосами.
– Через часок поедем, – сообщаю я, возвращаясь за компьютер.
– Целый час? И что целый час дома делать? – Ей, должно быть, невыносима сама мысль о том, что встреча с предметом обожания откладывается еще на шестьдесят минут. А потом эти подростки требуют обращаться с ними как со взрослыми, хотя сами всего лишь дети, которые вопят: «Я хочу есть прямо сейчас!» – за полчаса до ужина.
– Ты же не хочешь приехать первой, как ботаник на выпускной средней школы, – вздыхаю я. Моргана размышляет. Это, пожалуй, весомый аргумент. – И для начала тебе придется умыться.
Она снова вздрагивает от разочарования, и я это чувствую, даже сидя спиной и вглядываясь в монитор. Сегодня приходится выполнять обещание, данное сестре целую вечность назад, – переделать презентацию для собрания, которую ее муж-придурок через пару дней представит руководству. Микеле – настоящий болван, который каждое утро по пятнадцать минут разными бритвами выбривает себе козлиную бородку и подправляет брови. Остальное свободное время он тратит на мытье машины. Через каждые три строчки этой занудной и безграмотной пакости мне приходится останавливаться и напоминать себе, почему я согласилась ему помочь (по сути, причин две: первая – чтобы сестра замолчала, и вторая – при виде полностью переписанного текста Микеле разозлится, как не попавшая в курятник лиса).
Так или иначе, разочарование Морганы отвлекает меня от этого неблагодарного занятия.
– Но мы же идем слушать метал! – возмущается девочка. – Яркий макияж просто необходим! Я даже убедила маму, что, если появлюсь там в слишком строгом наряде, буду только больше бросаться в глаза и меня как раз примут за новенькую, а значит, легкую добычу…
– Поздравляю, логика манипулятора, почти достойная моей. Но, видишь ли, солнышко, сейчас ты кажешься пандой. Пора кому-нибудь показать тебе, как пользоваться карандашом для век. Умойся и подожди меня две минуты, мне надо кое-что закончить, а потом займемся тобой. Пока же можешь порыться в моем шкафу, вдруг тебе что-то понравится.
С ликующим воплем Моргана бежит в указанном направлении, а я, улыбаясь про себя, пытаюсь разобраться с этой дурацкой речью.
Час и двадцать минут спустя Квиксэнд оказывается даже хуже, чем я его помню. Мы с Морганой стоим в дверях, сжавшись от холода в своих пальто (на мне привычный плащ, но Моргана сменила куртку на винтажное одеяние до пола, что-то между образом Мэри Поппинс и Ли Ван Клифа из «Хороший, плохой, злой» – отличный выбор, а также мой план «Б», когда любимый плащ оказывается в чистке), и молча вглядываемся в недра клуба.
У Морганы вид только что сотворенной Евы, стоящей у входа в Эдемский сад.
А я, должно быть, выгляжу как Данте перед вратами в город Дит[38].
Освещение здесь настолько плохое, что по сравнению с этим местом камера графа Монте-Кристо покажется профессионально освещенной операционной. На собственном горьком опыте знаю, что свет только бы ухудшил положение, позволяя разглядеть пятна разнообразных органических жидкостей на кушетках, столиках и стенах, пыльные гирлянды паутин и ту липкую непонятную субстанцию, которая приклеивает обувь к полу, от чего, вероятно, и такое название. Если сюда ворвется отряд криминалистов и распылит люминол, даже не сомневаюсь, что это логово в один миг превратится в Голубой грот на острове Капри[39]. Вполне возможно, что за всю историю существования этого заведения какого-нибудь пьяного клиента стошнило и на потолок тоже. Если память меня не подводит, качество коктейлей, хуже которых не найти, вполне могло поспособствовать данному происшествию.
Но действительно важная составляющая, помимо достоинств внутреннего убранства, – это посетители. Сегодня здесь яблоку негде упасть, вместо людей под кроваво-красными лучами угадываются одни очертания. Непрерывный горизонт голов, в основном слишком волосатых, который, когда наконец находишь взглядом сцену вдалеке, оказывается, двигается под музыку, одержимый ритмом. В толпе виднеются мужчины с черными кругами вокруг глаз от подводки и мужчины с черными кругами вокруг глаз от алкоголя, женщины, одетые как проститутки, официантки, одетые как проститутки, семнадцатилетние начинающие проститутки, тоже одетые как проститутки. То есть что не черное, то красное. Плакат снаружи – в единственном месте, где его хоть как-то можно прочитать, – сообщает, что на долгожданном вечере молодых музыкантов «Мы расцветаем в тени» по очереди выступят восемь групп, для которых это вообще первое выступление, то есть средний возраст участников и зрителей сильно ниже обычного. Присмотревшись, можно в самом деле различить стайки подростков, нескладных и непропорциональных (головы слишком большие, плечи слишком покатые, еще заметны детские припухлости и странные, только пробивающиеся ростки усов и бороды), и нарядившихся по такому поводу как можно более вызывающе. (Я могу и ошибаться, но, клянусь, один был одет в черный мусорный мешок, разрезанный наподобие мантии.) Встречаются также и постоянные клиенты, крепкий костяк металистов за сорок с лишним, с волосами на затылке столь же длинными, сколь редкими спереди, широкими плечами в татуировках десятилетней давности, виднеющихся из-под кожаных жилетов. Я ничего не имею против металистов старше сорока с татуировками. Даже наоборот. Люди, которые одеваются в черную кожу и по прошествии определенного возраста – какие у меня могут быть претензии, только смутно-грустное чувство солидарности. Но это завсегдатаи Квиксэнда, и раз они сегодня здесь, я вовсе не исключаю, что пришли они в надежде съесть какого-нибудь свалившегося со сцены мальчишку.