Курить здесь нельзя, это очевидно, но комиссар щелкает зажигалкой и затягивается, словно это самая естественная вещь в мире. Кантавилла, в свою очередь, выдает свое беспокойство, вдохнув так глубоко, что от сигареты остается всего три четверти.
– Итак, синьор Кантавилла, расскажите нам, – произносит Берганца, возвращаясь к дезориентирующему, формальному «вы». – Каково это – иметь настолько опрометчиво богатую тетю? – Дым он выдыхает в сторону, скривив рот, профессиональным движением заядлого курильщика. Говоря о медицинских картах, даже думать не хочу, во что превратились легкие комиссара.
– Я ей ничего не сделал! Ничего я своей тете не сделал, ничегошеньки, клянусь! – срывается на визг этот жалкий тип. Пытаясь подыскать слова, он одной затяжкой уничтожает еще четверть сигареты. Если подумать, возможно, по сравнению с некоторыми присутствующими легкие комиссара вовсе не в худшем состоянии.
– А я этого и не говорил. Хочу узнать, как у вас с ней дела. Тесные отношения? Или просто навещаете на Рождество? Возможно, какие-то подарки? Спонтанные или в ответ на просьбу?
Не совсем понимаю, специально ли Берганца задает такие расплывчатые вопросы безо всякой конкретики, чтобы посмотреть, в какую ловушку этот бедняга загонит себя сам, или скрывает тот факт, что у него нет ни одной зацепки. Пытаюсь поймать его взгляд, но комиссару, похоже, больше интересно наблюдать за реакциями на изможденном лице подозреваемого.
– Послушайте, комиссар… я свою тетю любил. Хотел сказать, люблю. Ну, не то чтобы прямо очень сильно, в смысле… мы не были так уж привязаны друг к другу… но я ее уважал, вот. То есть уважаю! Я хотел сказать, уважаю.
От взгляда на беднягу просто сердце разрывается. Начинает он фразу довольно дерзко, а потом за секунду теряет контроль. Сколько ему может быть: двадцать четыре, двадцать пять? Это видно по состоянию кожи, по волосам, которые уже начинают умеренно редеть, потому что в остальном, да еще издалека, со щетиной и в кожаной куртке он выглядит просто исхудавшим подростком, одним из тех жителей провинциальных городков, которым нужно больше заниматься спортом.
– Ах, какое неудачное использование времен, Кантавилла. Будь мы в романе Агаты Кристи, из ваших оговорок уже бы сделали вывод, что вы вашу тетю и убили. – Интересно, это Берганца так развлекается, играя как кот с мышкой? Кантавилла стонет и уже, похоже, находится на грани срыва. – Вы никогда не читали «Смерть лорда Эджвера»? Там есть один момент, знаете, где утонченные аристократы ведут приятную беседу о том о сем… – Кантавилле сейчас больше всего хочется разразиться серией криков: «Я не хотел! Не хотел так говорить!», но ему не хватает храбрости прервать комиссара, который, похоже, глубоко убежден в важности этого литературного примера, в который он сейчас углубляется. Хорошо, теперь сомнений нет: да, он так развлекается. – И тут кто-то мельком упоминает «суд Париса»… Вы знаете, что такое «суд Париса», Кантавилла?
– Конечно, знаю, – хрипит бедолага.
Но Берганца, естественно, собирается все равно ему объяснить.
– Как известно, речь идет о сюжете из древнегреческой мифологии, когда молодой Парис должен был выбрать самую прекрасную из богинь, Геру, Афину или Афродиту, и вручить золотое яблоко в качестве приза. – Комиссар неторопливо выпускает очередной клуб дыма и, заметив, что Кантавилла тем временем уже прикончил свою сигарету, протягивает и прикуривает ему еще одну.
– Возвращаясь к нашему роману Кристи, одна из присутствующих перепутала имя «Парис» с названием города «Париж» и неосмотрительно заметила, что теперь мнение Парижа в вопросах моды уже имеет не такое большое значение, как решения Лондона или Нью-Йорка. – Тут он вдруг предостерегающе поднимает палец. Кантавилла подпрыгивает на месте, ожидая чего-то ужасного, и вцепляется в новую сигарету как в спасательный круг. – Заметьте, – продолжает тем временем Берганца, полностью владея собой, – что эта двусмысленность между «Парисом» и «Парижем» возможна, только если читать роман на языке оригинала; отсутствием заметного успеха в Италии эта достойнейшая работа Агаты Кристи обязана долгой истории неуклюжих переводческих попыток.
Кантавилла выглядит так, словно его измотанные нервы вот-вот не выдержат. Двое агентов по бокам терпеливо молчат, привыкнув к методам работы своего начальника. Похоже, только меня одну эта мини-лекция искренне заинтересовала. Боже, мне почти хочется позвать Моргану и попросить его повторить все еще раз для нее.
– Итак, если вкратце… – И я восхищаюсь манерой речи Берганцы, как он говорит без малейшей иронии. – Присутствующие после этого замечания понимают, что эта женщина недостаточно разбирается в классической литературе, и путем логических умозаключений вскоре выясняют, что она не только обманщица, но и виновница преступления, вокруг которого и разворачивается сюжет. – Новая пауза, очередное ленивое облачко дыма. – И все это я рассказал, чтобы дать вам понять, Кантавилла, что следует внимательнее относиться к словам. Слова имеют значение и иногда даже могут разоблачить преступника.
– Я ничего не сделал своей тете, – стонет несчастный, растирая ботинком и второй окурок. Хотя на самом деле необходимости такой нет. Влажное нечто, покрывающее почти весь пол, наверняка может хоть целое барбекю потушить.
– Везите его в комиссариат, продолжим там. Я буду через минуту, – бросает Берганца. Полицейские встряхиваются, почти удивленно, и даже Серджо Кантавилла не может поверить, что комиссар пока больше ничего не хочет ему сказать.
Мы с ним пару мгновений наблюдаем, как племянник Бьянки исчезает в ночи за порогом под присмотром двух агентов, а потом Берганца поворачивается ко мне:
– Это не он.
– Потому что он идиот? – уточняю я. – Идиот всегда может заплатить умному.
– И чем же? Предложить ему процент от наследства, если план сработает? Будь я тем умным, воспользовался бы идеей идиота и воплотил бы ее сам, и ни с кем делиться бы не пришлось. Сейчас я еду в комиссариат допрашивать этого размазню и могу надеяться только, что он проболтался о своей тете какому-нибудь настоящему бандиту. Но я практически уверен, сам он действительно ни при чем.
– Ну да, вполне вероятно… – киваю я.
– Сигареты, – подсказывает Берганца. Я не понимаю, и он это замечает. И указывает на два окурка, которые выбросил Кантавилла, едва различимые в тени под кровавыми лучами: два микроскопических огрызка, один фильтр.
– Когда я рассказал вам про найденные на том месте сигареты, Сарка, то опустил одну деталь. Все окурки были подозрительно длинными, будто тот, кто курил, делал всего одну-две затяжки и тут же тушил. Я сегодня специально взял с собой пачку той же самой марки и предложил Кантавилле. Как видите, от них почти ничего не осталось, он их скурил до последнего миллиметра. И время я ему дал специально, чтобы он успел выкурить две и мы могли убедиться, что это не случайность. – Он оборачивается ко мне. – Итак. Я понятия не имею, что заставляет человека бросать сигарету после единственной затяжки и, более того, тут же зажигать другую, если вспомнить количество окурков в лесу. Может, он пытается бросить курить, но не может не зажигать их, поэтому сразу тушит, не знаю – хотя мне кажется маловероятным, что похититель в засаде будет думать о вреде курения. Дело в том, что, будь на месте похитителя молодой Кантавилла, логичнее было бы ожидать ковер из сгоревших фильтров, а не почти нетронутых сигарет, вам не кажется?
Я могу только мысленно еще раз повторить то, что уже столько раз думала о Берганце. Этот человек просто чокнутый коп.
– Что ж, мне пора, – вздыхает комиссар, кашлянув. Протягивает мне руку: – До скорого, Сарка. Такое чувство, что вы по воле судьбы всегда оказываетесь у меня на пути.
Не могу сказать, что мне жаль.
Он тоже не сказал, как ему это не нравится.
– Доброй ночи, комиссар.
– Она будет долгой, – ворчит он, уходя.
Остаток вечера я стою в уголке, потягивая темное пиво. Концерт возобновляется; пока Эмануэле с его группой выступают, меня находит Моргана – рассказать об их встрече, но я советую ей лучше пойти наслаждаться выступлением вместе с его друзьями у сцены. Следующие полтора часа наблюдаю за Морганой издалека, время от времени меняя место дислокации, стоит кому-то, заметившему мое одиночество, загореться желанием завести разговор. Когда мне уже с трудом удается избегать общества двойника Микки Рурка – Микки Рурка в его нынешнем возрасте, – который вот уже какое-то время кружит вокруг меня по спирали, точно стервятник, я принимаю решение и иду за Морганой.
Которая в эйфории болтает всю дорогу домой без перерыва.
– …И это только потому, что ей удалось с ним поговорить, понимаешь? – рассказываю я Риккардо на следующий день, когда мы лежим рядышком, разглядывая потолок его комнаты и блаженствуя в неспешной лени воскресного полудня. – Даже представить не могу, что случится после их первого поцелуя. Может, стоит посоветовать ее маме купить дефибриллятор.
Риккардо весело хмыкает:
– Похоже, вечер у тебя выдался очень насыщенный – преступления, страсть, прямо как в красочном боевике.
Киваю. О странной встрече с комиссаром я ему тоже рассказала.
– И не говори. И потом, эта деталь о почти целых сигаретах… Так интригующе, что до сих пор не могу выкинуть из головы. Как объяснить? Не будь это против моих убеждений, как бы я хотела позвонить в комиссариат и спросить, выяснили ли они что-нибудь после допроса.
– Мне кажется, он был бы этому рад, – замечает Риккардо. – Ты ему нравишься.
Повернувшись, окидываю его саркастичным взглядом. Что не так-то просто, учитывая, что лежу я почти у него на груди, под рукой.
– Ну конечно. Ты бы только слышал эту романтическую дрожь в голосе, с которой он произносит: «Сарка, это опять вы?»
– Глупышка, я же не говорю, что в этом смысле, – возражает Риккардо. – Хотя, может, и в этом тоже, откуда мне знать, тут никогда не угадаешь. Точно то, что ты ему нравишься здесь. – Он легонько стукает меня пальцем по лбу. – Иначе бы он не захотел позвать тебя с собой на допрос и не спросил бы твоего мнения тогда в тире. Это же очевидно: не знаю как, но комиссар явно питает слабость к твоей невыносимо упертой голове.