– Он смотрит на меня осуждающе!
Илюшин показал на Люцифера, сумрачно взиравшего на него.
– Давай я буду смотреть на тебя с восторгом, переходящим в немое обожание, – предложила Ксеня и немедленно уставилась на Макара с восторгом, переходящим в обожание. Илюшин рассмеялся и попросил ее сейчас же перестать и постараться сделать умное лицо, а Ксеня заметила, что готова сделать это только после него, если он сможет, конечно же, и они спорили в шутку еще минут пять, пока она не спохватилась, что не отменила сегодняшнюю встречу, назначенную на два часа.
Вскочив, она нашла телефон и принялась звонить, ничуть не смущаясь своей наготы. Илюшин наблюдал за ней, положив голову на подушку. Ксеня ходила по комнате, встряхивала головой, и движения ее были свободны и естественны, как у грациозного животного или маленького ребенка. Договорившись о переносе сеанса массажа, она отложила телефонную трубку, улыбнулась Илюшину…
А затем поднялась на цыпочках, прикрыла глаза, покачнулась, вскинув руки… И вдруг начала танцевать какой-то странный танец без музыки, мелко переступая, наклоняясь, как гибкое дерево под порывами ветра, и снова распрямляясь, двигаясь раскованно и экспрессивно. Вслед за деревом наступила очередь шквала, дождя – и Ксеню швыряло из стороны в сторону, закручивало на месте, выгибало – руки взлетали вверх и в стороны освобожденными птицами, улетающими прочь от грозы. Еще одна серия стремительных движений – и танец оборвался так же внезапно, как начался. Изумившийся Макар привстал с кровати, не сводя с нее глаз.
– Это… впечатляет! – уважительно признал он. – Где ты так научилась?
– Ходила на занятия пару лет назад.
Ксеня небрежно махнула рукой и снова забралась к нему под одеяло, прижалась всем телом, согреваясь в его объятиях.
– Иногда так хочется танцевать, что невозможно удержаться. Сейчас был как раз такой случай. У тебя так не бывает?
Она перекатилась на живот, уставилась на Макара, откровенно посмеиваясь над ним. Илюшин отрицательно качнул головой.
– Это оттого, что ты очень закрытый, – объявила Ксения Ильинична.
– Закрытый?
Она чуть слышно рассмеялась.
– Ничего, это легко исправимо.
Ксения провела пальцем по щеке Макара. Лицо ее изменилось: насмешливость исчезла, и оно стало нежным, счастливым лицом женщины, которая только что любила и танцевала в свое удовольствие. Она подобралась к Илюшину поближе, уткнулась лбом ему в подбородок. Он вдохнул горьковатый запах ее волос, провел рукой по трогательно открытой шее и вспомнил – второй раз за сегодняшний день – об игрушке, подаренной ему Сергеем Бабкиным. Игрушка лежала в сумке, хорошо замаскированная в потайном кармане, и на вид была неотличима от настоящего револьвера.
– Ксения Ильинична, – негромко позвал Макар, и хотя голос его прозвучал почти мягко, Люцифер возле двери поднял голову и насторожился. – А расскажите-ка мне подробнее, Ксения Ильинична, про вашу бывшую одноклассницу и прекрасного принца, живущего с ней. Во всех деталях, какие вспомните.
Эля сбежала по лестнице, напевая себе под нос, взмахнула широкой расклешенной юбкой и чуть не налетела на сестру, стоявшую возле входной двери.
– Куда собралась, если не секрет? – безразличным тоном осведомилась Лара. – Ой, откуда у тебя такие бусики?
Лариса протянула руку, потрогала вязаные желтые бусы, висевшие на Элиной шейке.
– Сама сделала, – сказала Эля. – Только вчера закончила. Лариска, пусти, меня дети ждут.
– А-а-а, твои рукодельнички! Во сколько занятия начинаются?
– В семь.
– Тогда у тебя еще целых двадцать минут, ты не опоздаешь…
Лариса наклонилась к сестре – она была выше почти на голову, – и Эля принюхалась к мускусному запаху ее духов. Прежние духи Лариски пахли лилией, и они нравились Эле куда больше, чем эти. Она наморщила нос и отодвинулась.
– Элька, у меня к тебе дело есть, – вкрадчиво проговорила Лариса.
– Лар, давай потом, после занятий, а? Не хочу опаздывать…
– А ты и не опоздаешь.
Она взяла Элю за пухлую ручку, доверительно посмотрела в глаза, и сестра, как зачарованная, уставилась в два сине-голубых озера.
– Поговори с гостем, – попросила Лариса и кивнула головой наверх – туда, где на втором этаже находилась комната Макара Андреевича, уехавшего рано утром и до сих пор не вернувшегося. – Он уже всех утомил. Мама от него устала, и Эдику он постоянно предъявляет претензии…
– Как?! – Эля удивилась не на шутку. – Претензии? Эдику?
– Или Эдик ему… Неважно! Пусть уедет.
– Кто?!
– Ну не Эдик же! – крикнула Лариса, но тут же понизила голос до шепота, опасливо покосившись в сторону лестницы. – Этот, белобрысый.
– Как… – растерялась Эля. – Почему? Постой, Ларка, ты о чем?
Лариса скривила губы, отошла на шаг назад, пригляделась, словно собиралась фотографировать сестру.
– Ты притворяешься или в самом деле не понимаешь? – страдальчески спросила она, рассматривая глупую толстую Элю, испуганно ссутулившуюся возле двери. – Поговори с ним!
– А… почему ты сама не можешь? Почему я?
– Потому что ты славненькая хорошенькая Элечка, – просюсюкала Лара. – У тебя наверняка получится его уговорить!
– А если не получится? – окончательно растерялась та.
Лара зло сощурила глаза, процедила, мигом прекратив сюсюканье:
– А ты сделай так, чтобы получилось! Сообрази! Постарайся! Не все же тебе куколок своих вязать, можешь и головой немного поработать! Сделай так, чтобы он уехал, понятно?!
Она требовательно смотрела на сестру, и та кивнула против воли.
– Матери ничего не говори, – бросила на прощание Лариса и отошла от двери, освободив проход.
Эля медленно сошла со ступенек, обойдя среднюю, провалившуюся, и подумала, что Эдик днем в очередной раз обещал матери починить ее и снова нарушил обещание. Дверь в дом закрылась, и Эле показалось, что из-за нее раздался приглушенный голос Леонида.
Она посмотрела на часы, охнула и, не отрывая глаз от циферблата, побежала по тротуару, прикидывая, на сколько минут опоздает. Правда, ничего страшного в ее опоздании не было – совсем наоборот, никто не заставлял Элю приходить к определенному часу, но она сама терпеть не могла задерживаться, даже на десять минут. У нее было не так много времени.
Торопливо отсчитывая минуты, она не заметила возникшего перед ней силуэта и налетела на того самого человека, о котором шла речь несколько минут назад. Макар Андреевич Илюшин, собственной персоной, стоял на дороге. Он подхватил охнувшую и споткнувшуюся от неожиданности девушку и поднял упавший пакет, в котором просвечивали разноцветные яркие клубки.
Эля неловко поздоровалась, принялась извиняться и сбилась на полуслове, поглядев на Макара Андреевича. Лицо у того оказалось собранное и жесткое, почти жестокое, и видно было, что он совсем не слушает ее извинений. Последний раз произнеся что-то невнятное в свое оправдание, Эля забрала наконец у Илюшина пакет с клубками, пожелала ему хорошего вечера и направилась к остановке, за которой находилась школа, раздумывая, чем же так недоволен их единственный гость.
Макар проводил взглядом ее пухленькую фигурку, отметив про себя, что старшая дочь Эльвиры Леоновны выглядит этим вечером на редкость привлекательно. И у Ксени, и у Эли общей чертой была неподдельная природная жизнерадостность, но в одной она била ключом, а в другой пряталась глубоко, прорываясь лишь изредка. Илюшин отметил краешком сознания, что в их минутной встрече его что-то зацепило, но не стал анализировать, что именно: времени оставалось в обрез, потому что обычно, как ему удалось разузнать, Никита Борзых уезжал с работы около восьми, а Макару предстояло еще добраться до его района…
…Он вернулся около одиннадцати. В доме горели два окна – одно на первом этаже, в столовой, второе – в комнате Эли, и сегодня дом был наполнен звуками – шуршанием, стрекотом насекомых под окнами, тихим разговором, доносившимся из приоткрытой двери внизу: говорили Эдуард и Леонид. «Тебе следовало сделать это раньше», – донеслось до Макара, и в ответ другой мужской голос что-то невнятно пробурчал. Илюшин сделал шаг к столовой, чтобы подслушать разговор, но тут же справедливо рассудил, что никаких серьезных бесед Шестаковы не будут вести при открытой двери, зная, что в доме находится посторонний человек.
Поэтому он стал не торопясь подниматься по ступенькам. Скрипнула первая, за ней вторая. Голоса в столовой затихли, а одна из лампочек в светильнике дрогнула и потухла, как свеча от сквозняка. Макар усмехнулся и покачал головой. «Экономит Шестакова на лампочках».
Третья ступенька, четвертая, пятая… Лампочка рядом с Илюшиным вспыхнула ярким напряженным светом – и погасла. Макар приостановился, и тут же погасла следующая. Теперь лестницу освещал единственный светильник – самый верхний, расположенный над последней ступенькой.
Илюшину показалось, что на дом неожиданно навалилась глухая тишина, проглотив все шорохи, голоса и стрекотание сверчков. Где-то на улице, в других домах люди пели, смеялись, разговаривали, плакали, здесь же они сидели по своим комнатам, молчали, и их молчание накапливалось, впитывалось в стены и ковры, просачивалось через шторы, растекалось по стеклам, создавая непреодолимую преграду для звуков извне. Остался лишь один звук – неприятное дребезжание спирали лампочки в горящем светильнике.
«В этом доме уже в который раз не вовремя гаснет свет, – с раздражением подумал Макар. – Надеюсь, мне удастся дойти до комнаты не в кромешной тьме?»
Илюшин сделал еще шаг, и лампочка наверху мигнула. Шаг – и вновь светильник потух на секунду и зажегся. После третьего шага Илюшина лестница окончательно погрузилась в темноту.
И тогда тишину прервал тонкий всхлип – то ли детский, то ли женский. Макар выругался сквозь зубы, быстро преодолел последние ступеньки, держась за перила, и ступил на ковер, оглядывая темный коридор. После визита к Борзых нервы его были взвинчены, и он вздрогнул, когда ближняя к нему дверь открылась и из нее показалась женская фигура.