Четвертый час утра
Около двух часов ночи я понял, что он приближается. Великая черная тишина глубин ночи сказала мне об этом, и сверчок, стрекочущий с непотребной настойчивостью, утвердил мои опасения. Я не вполне верил в это раньше, ведь пророчества мстительных сумасбродов редко принимаются всерьез. Кроме того, меня нельзя было по справедливости винить за то, что случилось с ним в четыре часа утра в то ужасное утро, память о котором никогда не покинет меня. И когда, наконец, он умер и был похоронен на древнем кладбище прямо через дорогу от моих восточных окон, я был уверен, что проклятие не причинит мне вреда. Разве я не видел, как лопатами была разровнена глинистая почва на его могиле? Разве могут чьи-то крошащиеся кости принести мне гибель в точно означенный день и предреченный час? Так я думал до этой самой ужасной ночи, когда раздрай поселился в моей душе, былая уверенность улетучилась, а зловещий рок сгустился надо мной.
Я рано лег спать, тщетно надеясь урвать несколько часов сна, несмотря на пророчество, которое преследовало меня. Теперь, когда близился предзнаменованный час, становилось все тяжелее отделаться от смутных страхов, нашедших прибежище в моих мыслях. Пусть холод простыней успокаивал мое разгоряченное тело, я не мог найти ничего, что могло успокоить мой еще более разгоряченный ум. Так я и лежал, ворочаясь и беспокойно бодрствуя, пробуя сначала одно положение, затем другое в отчаянной попытке прогнать сном одну чертовски настойчивую мысль — о том, что должно произойти в четыре часа утра.
Было ли это ужасное волнение вызвано моим окружением — той угрюмой местностью, в которой я пребывал столькие годы? Почему, с горечью спрашивал я себя, я обстоятельствам позволил поместить себя именно в этот дом, именно в эту комнату с окнами на пустынную дорогу и кладбище, именно в эту ночь — из всех ночей? Пред моим мысленным взором встала каждая деталь этого скромного некрополя — его белая ограда, призрачные гранитные склепы и парящие ауры тех, кем питались черви. Наконец сила представления заставила меня зреть в глубины более отдаленные, более запретные, и я увидел под покровом могильных трав тех, от кого эти ауры исходили, — безмолвные и безмятежные силуэты мертвых. Кого-то, может статься, уложили в землю еще живым — поэтому так чудовищно изогнуто тело; а по чьим-то останкам уже ничего не различить — то побелевшие скелеты да сирые горсти праха. Праху я, признаться, завидовал сильнее всего.
Новый ужас настиг меня, когда воображение нарисовало его могилу. Туда глядеть я не осмеливался даже в мыслях — я бы закричал, если бы притягивавшую мой внутренний взор злую силу не остановил внезапный порыв ветра, возникший из ниоткуда среди спокойствия ночи. Ставень ближайшего ко мне окна отворился, задребезжал, ударившись о стену, и моему настоящему бодрствующему взгляду открылось настоящее древнее кладбище, раскинувшееся под ранней утренней луной.
Тот порыв ветра я принял за благо, но ныне знаю, что ухватился за оборвавшуюся вмиг соломинку. Не успел я окинуть взглядом залитый бледным светом ландшафт, как там, среди белеющих по ту сторону дороги могильных плит, возникло новое знамение — на сей раз очень явное, нисколько не фантомное. Над его могилой клубилась нечто вроде облака сгустившейся серой мглы; мгновение — и оно поплыло к дороге, становясь все более осязаемым и жутким.
Это вполне мог быть трупный газ, убеждал я себя, или обычный туман, но двигалось то явление преднамеренно, а не по воле ветра, и я, полуживой от давящего страха, не особо-то и удивился, когда на моих глазах клубящаяся эманация преобразилась. Намек был предельно прост и ясен — и потому столь ужасен: с каждым мгновением загустевая и уплотняясь, туман утрачивал полупрозрачность, формируя нечто вроде круга, прорезанного посередине, и когда волнение мглы улеглось, я понял, что вижу парящий над обочиной дороги циферблат часов — огромный, пронизанный и подсвеченный светом луны.
С этого момента отвратительные преображения следовали одно за другим. По нижней правой четверти призрачного циферблата проползло черное паукообразное нечто с троицей выступающих придатков, хищно вытянутых в мою сторону. Не сразу я сообразил, что тварь, наверняка налитая изнутри ядом, формой своей пытается изобразить римскую цифру IV — на часах появилась единственно существенная отметина, время свершения надо мной возмездия. Внезапно, выпроставшись вперед с чуть вогнутой плоскости циферблата, черное нечто неким совершенно необъяснимым образом начало приближаться ко мне, раскрываясь в процессе бутоном из отвратительных нитевидных присосок, чье мельтешение — неспешное поначалу, но быстро набравшее головокружительную скорость, — чуть не свело меня с ума. Вскоре нити ожившей тьмы, заструившись в открытое окно, затрепетали прямо надо мной, и венцом тому ужасу послужило болезненное обострение моего слуха — я начал улавливать все те неясные и загадочные звуки, что прорезали напряженную тишину ночи. Тысячекратно усиленные, они в один голос напоминали мне о неотвратном четвертом часе. Напрасно я надеялся, натянув на голову одеяло, приглушить их, тщетно пытался скрыть их в собственных криках. Бессильный и недвижимый, я мучился от каждого шороха — даже укрывшись с головой, я не смог найти спасения от пронзительного стрекота мерзких насекомых снаружи. Их однообразные литании грозили свести с ума, высверливая в куполе болезненной тишины отверстия, сквозь которые ужас этой ночи находил дорогу ко мне.
В конце концов я отбросил никчемный покров с измученной головы — единственно для того, чтобы застать прибавление сатанинских фантомов. По выбеленным стенам спальни тут и там сновали черные жуки — бесконечно малые и омерзительно огромные; не было им числа. В незначительных деталях каждый из них обладал гротескной индивидуальностью, в общих же чертах — все они соответствовали одному и тому же кошмарному образцу, несмотря на их чрезвычайно разнящиеся размеры. Я снова попытался отгородиться от ненормальности ночи, но, как и прежде, тщетно. Ползучие твари на стене увеличивались и уменьшались в размерах, приближаясь и удаляясь, наползая друг на друга, насмехаясь и грозя, и на черных панцирях у каждой из них, отчетливо оттиснутая, белела проклятая римская цифра «четыре» — как будто мне не хватило предыдущего намека!
Оставив попытки силой мысли сокрушить этот кружащийся кошмар, уличить его в том, что он невозможен, — и тем самым развеять, я снова бросил взгляд в открытое окно — и увидел покинувшее свою могилу чудовище; если раньше оно было ужасно, то теперь стало поистине неописуемо. Слагавшая его белесая мгла сменилась адским алеющим заревом, протянутые ко мне черные нити превратились в настоящие языки огня. А он — его дух, призрак, не знаю, как еще назвать, — все смотрел и смотрел на меня из темноты с сардоническим торжеством, и его глаза горели ужасно близко ко мне, и вместе с тем — где-то далеко-далеко. Огонь, облизывая стены, поглощал демонических насекомых, выплясывавших там четырехтактную сарабанду, но, даже сгорая, даже рассыпаясь искрами, эти наваждения слагали раз за разом вертикальную черту перед развилкой-«викторией» — напоминая, какой час утра решит мою судьбу.
И этот час совсем близок. Все звуки и видения закружились хаотической раскаленной каруселью. Моя спальня словно тонет в вулкане… откуда-то издалека доносится безумный свист… сначала слабый, он нарастает, достигает рвущего барабанные перепонки пика, после чего — затухает вновь, оставляя в моей бедной голове отзвук — как от пронесшегося мимо на безумной скорости тяжелого состава… я уже не знаю, чего бояться, я смирился — огненный зверь плывет ко мне из смога, два разведенных в стороны раскаленных перста с железными когтями метят мне в горло, третий попирает грудь. В оплывающем от жара воздухе, среди клубов дыма мне отчетливо видно его лицо — черты еще узнаваемы, хотя в нем теперь больше от адской горгульи, чем от человека; огненная геенна изуродовала его, но не сделала слабее. И теперь я знаю, что судьба моя взаправду предрешена — грозя мне, сумасброд не бросал на ветер слов, и моя непричастность к его участи не обережет меня от злой воли, так жаждущей беспричинной мести. Он полон решимости возместить мне долю того, что сам выстрадал — в тот призрачный утренний час; он твердо намерен переправить меня посредством пламени из этого мира в другой, известный лишь безумцам и одержимым демонами.
В самом сердце пожара, поглощающего мою спальню, за шипением от прикосновения огненных когтей проклятого к моей плоти, различаю я слабый жужжащий звук, издаваемый часами на каминной полке, — звук, говорящий мне, что вот-вот пробьет час, чье имя закипает в хриплой глотке потусторонней твари; проклятая пора в аду — четвертый час утра.
Поэзия и боги
Сырым, мрачным апрельским вечером, в пору после окончания Великой войны, Марсия осталась наедине со странными мыслями и неслыханными желаниями, коим было тесно даже в ее просторной гостиной двадцатого века — оттого и воспаряли они в туманные выси и мчали на восток, к далеким оливковым рощам Аркадии, знакомым Марсии лишь по снам. Рассеянно войдя в комнату, она погасила яркие люстры — и теперь полулежала на мягком диване близ одинокой тусклой лампы, что отбрасывала на стол для чтения зеленый свет, успокаивающий и восхитительный, совсем как лунное сияние, просачивающееся сквозь заросли, окружающие античные алтари. В своем простом открытом платье черного цвета Марсия казалась истинной дочерью современной эпохи, но сегодня ей особо остро чувствовалась глубина той пропасти, что пролегла меж ее душой и всем этим прозаическим окружением.
Был ли тому виной странный дом, где Марсия жила, — холодная обитель, где отношения всегда были натянутыми, где все жильцы вели себя друг с другом как посторонние? Или дело в некоем более масштабном и менее поддающемся объяснению рассогласовании времени и пространства, в угоду которому она родилась слишком поздно, слишком рано или слишком далеко от тех краев, где ее душа чувствовала бы себя вольготнее, чем в дисгармоничной и не ведающей красот современности?