И когда дым рассеялся, я снова взглянул на Землю, но на фоне холодных, насмешливых звезд различил лишь гаснущее Солнце и мертвенные лики скорбных планет, оплакивающих свою сестру.
Память
В долине Низ тихо светит лукавая убывающая луна, тонкими рогами прокладывая себе путь сквозь смертоносную листву огромного анчара. В глубине долины, куда не проникает вовсе свет, снуют формы жизни, коим взгляд со стороны непотребен. Всякий переменчивый склон здесь зарос травой, а развалины павших дворцов — раскрошенные колонны и странные монолиты, меж коих бежит проложенная в незапамятные века мостовая, — туго оплетены что ползучими лозами, что вьюнками-побегами. И на деревьях, небывало вымахавших посреди упадочных дворов, резвятся маленькие обезьянки. Здесь им не страшны ни ядовитые змеи, ни легионы вовсе безымянных гадин, облюбовавшие подвалы опустевших жилищ.
Громадны камни, спящие под покровами сырого мха, и могучи были стены, сложенные из тех камней. Их строители чаяли, что простоят они долгие века; что ж, в какой-то мере они и поныне служат благой цели, ибо под сенью разбросанных тех глыб смиренные серые жабы обустроили свой смиренный серый быт.
На самом дне долины протекает река Век, чьи воды вязки и полны тины. Из скрытых источников поднимается она — и уходит в подземные гроты, так что Демон Долины не знает, почему ее воды так красны и куда лежит их путь.
И вот Джинн, охотник за лунным светом, обратился к Демону Долины, молвив:
— Я стар и многое позабыл. Поведай мне о деяниях и именах тех, кто строил здесь из камня, и просвети, что за облик имели они.
И Демон ответил:
— Я — Память, я полон премудростей прошлого, но так же стар. Те зодчие были подобны водам реки Век, а уж их-то невозможно постичь. Их поступки я не помню, ибо цена им была — один короткий миг. Их облик я помню смутно, но вроде бы походили они на тех маленьких обезьян, что скачут по деревьям. Я хорошо запомнил лишь имя, ведь оно созвучно названию этой странной реки. Человек — так звался тот давным-давно канувший зодчий.
Получив ответ, Джинн полетел назад к тонкой рогатой Луне, а Демон остался глядеть пристально на маленьких обезьянок, живущих на растущем в разрушенном дворе дереве.
Грибы Юггота(поэзия)
Грибы Юггота
Царили здесь и тьма, и запустенье,
Туман, гонимый ветром, подступал,
По набережным, сумрачным аллеям
Морских скитаний дух немой блуждал.
Была там лавка древняя одна,
С замыленными ромбами окон,
В которых, пусть с трудом, была видна
Гора из книг — томов старинных сонм.
Я, очарованный, ступил под своды лавки
И древний гримуар я стал листать,
И в дрожь меня повергли те загадки,
Что вплетены в печатных строчек гладь.
Вкруг бросил взгляд — хозяин лавки, где ты?..
Лишь призрака мне смех служил ответом.
Под плащ я спрятал черный том, боясь,
Что взор чужой меня застигнуть может,
И нервным шагом, за плечо косясь,
Ушел я прочь, сомнениями гложим.
Слепые окна сплошь косых лачуг
Смотрели вслед, укором тихим кроя,
Мысль о жильцах, явившаяся вдруг,
Заставила меня шаги ускорить.
Никто не видел то, как том я взял, —
Но смех звучал тот странный в помраченном
Мозгу моем. И в страхе я гадал,
Что скрыто в книге, мною унесенной.
Путь предо мной стелился все странней,
И кто-то крался за спиной моей.
И все же смог вернуться я домой,
Вдали остались лавка и причал,
Но почему-то у двери стальной
Я медлил — хоть в предчувствии дрожал.
В руках моих — сокровище, том-ключ
К двери, за коей — звездные поля,
Где чар язык, торжествен и текуч,
Звучит, миров границы охраня.
В руках моих — ключ к толкованью снов
О сумрачных лесах, закатных высях,
Что дальше самых дальних берегов,
До коих не достать и силой мысли.
В восторге глупом — все же я услышал,
Скрипит окно мансарды — там, под крышей.
И вновь вернулся день ко мне, в который
Ребенком лишь единожды узрел
Снующие во мглистых рощах своры,
Безумью форм чьих не лежал предел.
Все, как тогда, — все то же буйство трав
Вкруг алтаря, взывали руны чьи
К Тому Без Имени, что в сумраке дубрав
Вдыхал веками жертвенниц дымы.
Узрел я труп, простерт на алтаре,
И понял: я совсем не на Земле,
А в странном дальнем мире, чуждом мне, —
То был Юггот, что в звездной пустоте
Вращается. Мертвец вдруг застонал —
В его чертах свои я распознал.
Безликий Демон мне принес благую весть:
«Забыл ты Дом свой, но вернемся мы — он ждал,
Высок и славен — лестниц в нем не счесть,
По ним взойдешь на свой ты пьедестал».
Под нами проплывали купола
И башни, что вздымались ввысь из вод,
Шептали льстиво Демона уста:
«Ты обретешь себя меж тех высот!»
Я внял ему. И створки златых врат
Пустили нас в мир огненных озер,
Где на престолах — боги, что кричат
От ужаса — рок тень на них простер.
И тени той отдернул Демон креп:
«Твой дом!.. Ты жил бы здесь, не будь столь слеп!»
В пустотах гор мы лампу отыскали,
К чьей тайне ни один фиванский сан
Не знал ключа; со стен пещер взывали
В испуге глифы, что от зла оберегали,
Всему живому здесь завет навек был дан.
И там же — лампы бронзовый сосуд:
Сухой елей на дне — иного нет,
Но письмена на лампе, давний след,
Читались: «Сей сосуд есмь грех и вред»,
Другого смысла боле не несут.
Не страшен был нам гнет седых веков,
Разъяла подземелья мрак искра,
Елей, воспряв от сухости оков,
Тут вспыхнул — ярче яркого костра.
Дохнула лампа яростным огнем:
Объял он нас, и мы пропали в нем.
Огромный холм навис над старым градом,
Задворки главной улицы поправший,
Лесист, могуч. Изгиб дороги рядом
Ведет к церквушке, в небо шпиль задравшей.
Две сотни лет судачит старичье —
Про Джо с холма, и что с ним после стало,
Как дохнут рядом птицы и зверье,
Как ребятня там без вести пропала.
Почтарь заехал как-то в городок,
Узрел: нет больше ни домов, ни люда,
Погнал скорее в Эйлсбери. Но толк
Был мал — одни лишь только пересуды.
Смеялись люди: «Малый, видно, бредил —
Коль у холма глаза и пасть приметил».
Оставив Аркхем позади на много миль,
Я шел тропой, что вьется между скал
К обрыву, — глянуть вниз, на Бойнтон-Бич,
Покуда свет закатный не пропал.
Суденышко приметил я в волнах,
На мачте — парус, бризом обеленный,
Но поселил тот образ в сердце страх —
И я не стал махать ему, смущенный.
«Плывем из Иннсмута!» — мне вспомнился призыв
Из тех времен, что больше не вернутся.
Темнело, но все ж цели я достиг,
И вот в пейзаж желанный окунулся.
Внизу — все те же улицы, дома,
Но в городке — безмолвие и тьма.
О, то был город — давний мой знакомый,
Там сброд, ведомый сумрачной истомой,
Богам седым возносит песнопенья
В церквах, что глубоко уходят в землю.
Гниющи, опьяненны, полуживы —
Лачуги рыбоглазые столь лживо
Сгибаются в поклонах предо мной,
В береговую грязь сливая гной.
Минуя их, ищу я в этот вечер
Последний здешний праздник человечий;
Вот — башни замка, каменные пальцы…
Вдруг окна озаряются, и в вальсе
Кружат беззвучно пары мертвецов,
Все как один — без рук и без голов.
…И я нырнул в трущобы тощих стен,
Чужие лица — демонов, святых,
Что были намалеваны на них, —
Овеществляли бред, забвенье, тлен.
И расцвели вдруг полчищем огней
Те улицы — и всюду, с плоских крыш
Взметнулся сонм почтовых голубей
Под барабанный бой, сгубивший тишь.
Я знал, кто изрыгал тот пламень злой,
Знал — птицы посещают мир иной
И легионы сумрачных планет,
Досужему уму где места нет.
Смеялся люд — но смех столь быстро стих:
Смерть почтари несли в клювах своих.
Тем временем Сет Этвуд, старый фермер,
Восьмой десяток разменявший уж давно,
Колодец начал рыть у самой двери.
С ним внук был Эйб один лишь — заодно.
Он сам потом свихнулся, как и Сет,
А тот на жерло крышку водрузил;
Но с тем не оборвалась цепь из бед:
Ведь Сет свою десницу отрубил.
Он умер, в кровь истек. Нелеп финал!
И, справив погребенья ритуал,
К колодцу мы пошли и крышку сбили:
Ряд скоб по стенам вниз сходил на мили.
Та крышка вновь была возвращена:
Ничем никто не смог достать до дна.
…Меня предупредили: не ходи
Чрез Бриггсов Склон, коль держишь путь в Зоар.
Колдун Уоткинс там повешен был,
В семьсот четвертом — но не кончился кошмар.