– Ладно, – сдался Вселорав и закрыл окно.
Глава 8Родительское благоразумие
Я поймала себя на мысли, что начинаю ненавидеть больницы. Какой-то замкнутый круг: что ни сделаешь, куда ни пойдёшь, всё едино, рано или поздно окажешься здесь. Жизнь человека начинается в казённых стенах среди людей в белых халатах и зачастую там же и заканчивается.
Молодой мужчина, которого нам представили как главврача, сидел за большим столом и очень эмоционально ругался в телефонную трубку. Едва зайдя в кабинет, я поняла, что с документами возникли проблемы. И именно с нужными.
– Я не могу отвечать за своих предшественников, – он грохнул трубкой об аппарат, та жалобно звякнула. – Архив в таком состоянии, что удивительно, как там до сих пор мыши всё не съели. Простите, но помочь вам, увы, ничем не могу, – молодой врач казался искренне расстроенным.
Мой телефон, в последнее время словно нарочно мешающий всем и вся, заиграл весёленький марш. Я виновато посмотрела на мужчин и сбросила вызов. Опять Влад.
– Сколько ещё историй болезни пропало? Полка? Стеллаж? Секция?
Врач молчал, по лицу было понятно, каков будет ответ.
– Нет, – Вселорав посмотрел на псионника, – из этой секции больше ничего не пропало.
Это случилось снова. Если что-то может пролить свет на события… на смерть девочки, то это непременно пропадает. Все ниточки исчезают буквально из рук, будто кто-то невидимый перерезает верёвку.
– Поднимите кадровые списки, – Дмитрий не просил, он требовал. – Я хочу поговорить с каждым, кто работает здесь двадцать пять лет и более, будь это даже бухгалтер или буфетчица.
Главврач, не мешкая, отдал распоряжение по телефону и снова стал что-то торопливо объяснять.
Что же случилось тогда? От чего она умерла и почему винит во всем меня? Почему пропала медкарта? И самое главное – почему на этого призрака не действуют привязки?
Это вопрос к Демону, но спрашивать я не спешила. По той простой причине, что, когда он ответит, я больше его не увижу. Дело будет закрыто. Мысли были плохие, очень плохие. Пока блуждающий не остановлен, могут пострадать люди. Уже пострадали – из-за меня. Но понимание этого нисколько не уменьшало тайного желания продлить… даже не знаю, как назвать то, что происходило между нами.
Надежда на списки, принесённые худенькой девушкой в белом халате, не оправдались. Ни один из нынешних сотрудников не проработал в областном роддоме так долго. Предыдущий главврач успел умереть, как и его зам. Многие переехали и были переведены в другие учреждения. А так как мы не знали, кто именно принимал роды у мамы, то проверить уйму народа, мотаясь по всей империи, нереально.
Станин, не спрашивая разрешения, конфисковал бумаги и, не прощаясь, покинул кабинет. Ещё одна отрезанная нить. Навалилась усталость. Поскорей бы вернуться в машину и уснуть под шорох шин, поскрипывание руля и мерный рокот мотора. Дмитрий будет рядом, и я смогу отдохнуть.
В больнице всё затихло, дежурный персонал предпочитал проводить время в подсобках или специальных комнатах отдыха. Лишь старушка-техничка вяло возила замусоленной тряпкой по полу. Она бросила на нас короткий взгляд исподлобья – жадный, какой-то болезненно любопытный. Я замедлила шаг.
Разве в такой час убираются? Невролога, обследовавшего меня, и то пришлось ждать минут сорок, пока он выбрался из тёплой постели в холодную ночь. А тут такое рвение.
Если бы я была одна, то, отвернувшись, прошла бы мимо. Если бы я была одна, то выбросила бы неприятный инцидент из головы через пять минут. Женщина наверняка устала мыть проклятый пол, по которому ходят все, кому не лень, прямо в уличной обуви, не успеешь закончить, как надо всё начинать сначала, а платят копейки… если бы я была одна.
Демону не требовались выдуманные объяснения. Чутье псионника или что-то иное – интуиция, наитие – не позволили отмахнуться от странной уборщицы.
– Где мы можем поговорить? – спросил он, рывком вытаскивая из её рук швабру.
И ни одного вопроса или протеста не услышал.
Подсобка была узкой, как пенал, тесной, но обжитой. Кушетка, накрытая покрывалом, табурет, стул с висящей на спинке одеждой, маленький трёхногий столик, электрический чайник, пузатая сахарница, немытые кружки и стены, обклеенные цветными плакатами. Весёлые незнакомые лица смотрели со всех сторон. Ощущение – будто находишься в зрительном зале. Мне здесь не нравилось, сильно не нравилось.
Женщина тяжело опустилась на стул и нажала на кнопку чайника. По-моему, она собралась напоить нас чаем, словно в этом визите нет ничего необычного. Никто из нас не нарушил молчания ни пока мы шли, ни теперь, когда руки с узлами выпирающих вен, звякая посудой, разливали кипяток и, подрагивая, пересыпали слипшийся в комки сахар. Ей нужно было время, чтобы собраться с силами.
– Угощайтесь, – глухо откашлявшись, предложила она.
Дмитрий не шевельнулся, как стоял посреди комнаты-кладовки, практически перегораживая путь к выходу, так и остался стоять. Я присела на край стула и пододвинула ближайшую чашку.
– Вы меня знаете? – выпалила я, не в силах больше переносить молчание.
Она посмотрела на меня вскользь, как на неодушевлённый предмет.
– Нет.
– Как вас зовут? – псионник достал листок, изъятый у главврача, и пробежал глазами список.
– Тома… Афанасьева Томария Павловна.
В отличие от Вселорава, прячущего камень разума под одеждой, кристалл старухи висел поверх синего рабочего халата, да не один. Кад-арт – яркий, кроваво-красный камень. Мало того, рядом висел вид-арт, камень сердца – прозрачный бледно-жёлтый пятигранник, хранитель любви и семейного счастья. Не часто человеку отвечают взаимностью два камня: разум и сердце. Но ещё более редко из сада камней уносят комплект из трёх, к двум первым добавляется камень души – сем-аш.
Как у меня. Камни, про которые Дмитрий спрашивал у Нирры. Те, что уронили шкатулку во время атаки блуждающего.
На жизнь человека количество кристаллов никак не влияет. Можно счастливо прожить и с одним кад-артом. Все камни с чипами и совершенно одинаковой информацией. Вид-арт, по сути дела, нужен лишь при заключении брака, для проверки на совместимость, поэтому камень сердца хранят родители и передают истинному владельцу перед свадьбой, как и сем-аш, камень души. К его помощи прибегают не при столь радостном событии – на похоронах. Они полезны, но не обязательны.
– Пять лет назад вы вышли на пенсию, – Демон наконец нашёл её имя в списке.
– Вышла, – согласилась женщина, – а потом снова пришла. Ты на бумажки-то не смотри. Не оформлена я. На пенсию не больно проживёшь, вот и кручусь как могу.
– И сейчас решили, что пришло время поговорить со специалистом, – даже для меня эта фраза прозвучала издевательски.
– Это вы решили, – женщина неопределённо качнула головой.
– Не мы поджидали вас в коридоре поздней ночью, изображая трудовой подвиг, – похоже, Станин не испытывал никакого уважения ни к неожиданной собеседнице, ни к её возрасту. Он умел допрашивать так, словно делал вам великое одолжение.
Женщина перевела взгляд на какое-то из многочисленных лиц за моей спиной.
– Вы присутствовали при рождении Алленарии Артаховой? – задал следующий вопрос Демон.
Я обхватила холодными пальцами кружку с выщербленными краями, пытаясь согреть руки об остывающий напиток. Странно слышать о себе в третьем лице, словно меня здесь нет.
– Моя смена была, – старуха пожевала губами. – Не думала, что когда-нибудь расскажу это, но… Когда я услышала, какие документы затребовал главный и для кого, поняла: неприятностей не избежать. История болезни ведь не сейчас пропала, а ещё тогда, сразу как роженицу выписали. Как её?
– Златорианна, – прошептала я.
– Во-во, кто же не знает Артаховых. Такой переполох тут устроили, когда её привезли, самого Николаича с постели подняли. Он тогда замом был, а уж врачом каким… м-м-м, от Бога.
– Девочки родились здоровыми? – Демон сел на кушетку, перестав подавляюще нависать над старухой.
– Да. Пятьдесят два сантиметра, три килограмма сто пятьдесят граммов. Девочка. Одна.
Самое интересное, что вопрос псионника её ничуть не удивил.
– Вы в медицине разбираетесь? – неожиданно спросила бабка.
– Нет.
– Тогда объясню попроще. Были осложнения. У девочки пальчик на правой руке прирос к стенке матки. Мизинец. Так что девочка родилась без него.
Мне не надо было смотреть на свои пальцы, чтобы убедиться – все они на месте.
– К сожалению, это уже не имеет значения. Девочка не пережила своей первой ночи, – посетовала старуха.
Теперь уже мне было страшно поднять глаза. Зачем? Я же умерла. Не пережила своей первой ночи. Как просто и страшно звучали её слова. Словно перед ней не человек, а досадная ошибка природы, которая, осознав это, растворится в воздухе, как призрак.
– Дальше, – скомандовал Дмитрий, когда бабка замолчала.
– Дальше… дальше, – она замялась, – так всё.
– Не пойдёт. От чего умерла девочка?
– Внезапная детская смерть.
– А на самом деле?
– Не знаю, – протянула она, но увидев, как нахмурился Демон, торопливо заверила: – Не пустили меня. Уж чего там могло случиться? Виданное ли дело: врачи сами полы в палате намывали да простыни меняли!
– Родителям сообщили?
– Матери нет, она спала. Отца долго искали, уехал он. Не в больнице же ночевать.
– Нашли?
– Наверное. Видела, как его в ординаторской коньяком отпаивали, – старуха поджала губы.
– Так плох был?
– Знамо дело, ребятёнок умер. Мужика трясло всего, слова сказать не мог.
– Что потом?
– Ничего, – махнула она рукой. – Сменилась поутру. График у нас сутки через двое, плюс у меня ещё отгулы были не использованы. Когда вернулась, их уже выписали.
– Отгулы зачем взяли?
– Николаич велел. Мол, ночь и так тяжёлая, – уборщица поморщилась, доводы звучали неубедительно.
Я сама не понимала, почему до сих пор сижу и слушаю всё это. Какое мне дело до графиков, отгулов и всего остального? Меня же нет. В голове установилась гулкая пустота, слова распадались на громкие и какие-то чистые звуки.