Я продолжала сгребать землю. Из образовавшегося пригорка виднелась только часть тускло блестевшего золотого крепёжного колечка. Самый дорогой камень, самый почитаемый. Сем-аш, обнажающий душу. Неприятно коричневого цвета, плотный, как кирпич. Только один камень имеет такую непроницаемую окраску – монацит. Упрямство, нелюдимость.
Бедная Марината. Вряд ли это трио принесёт кому-нибудь счастье.
Я отряхнула руки и подняла глаза. Первая мысль была о зеркале, которое кто-то приволок в лес и поставил напротив. Настолько похожим было изображение. Блуждающий был как никогда реален. Бледная кожа, длинные, чуть подрагивающие ресницы. Чёрное платье колыхалось, словно от ветра или если бы девушка переминалась с ноги на ногу. Тонкие пальцы перебирали ткань. В этот раз я не почувствовала её приближения, ни одного онна энергии не прорывалось сквозь образующуюся оболочку. Безукоризненная материализация.
Марината. Та, чьи камни только что были преданы земле.
Я ничего не почувствовала: ни злости, ни страха, ни облегчения.
Будь это обычный призрак, сил на атаку у него бы не осталось. Но в моей истории всё не так, всё неправильно.
Девушка не сделала ничего. Совсем. Лишь подняла руку, словно приветствуя. Я не двинулась с места.
«Чего ты ждёшь?»
Мой мысленный вопрос отразился в её глазах: «А ты?»
Никто никогда не ждал от неё ничего хорошего ни при жизни, ни после смерти. Она много чего натворила – родители, Алиса, Гош.
Я выпрямилась и закричала.
Из-за дерева вышел второй блуждающий. Илья, чья кровь впиталась в землю Ворошков. Он тоже сделал шаг вперёд, поднимая правую ладонь.
Я попятилась, забыв про бревно за спиной. Споткнулась, упала, ударившись бедром, ноги въехали в кучу перекопанной земли. Прописная истина о том, что псионники никогда не возвращаются, даже не пришла мне в голову.
Лисивин пошевелил пальцами и неожиданно сжал поднятую руку в кулак. В лицо дохнуло горячим воздухом, как от обогревателя. Энергия в чистом виде. Девушка тут же потускнела, будто художник провёл влажной тряпкой по ещё не высохшей акварели и смахнул краски. Медленно и как-то очень грустно она опустила тонкую блеклую ладонь. Псионник снова пошевелил пальцами. Девушка наклонила голову набок и исчезла, лопнула, разлетевшись по округе прозрачными брызгами.
– Лена!
– М-н-кх, – слова, не желающие выходить из горла целиком, пробивались отдельными толчками – звуками.
– Лена, – Илья склонился надо мной, как тогда на кладбище.
Я засучила по земле ногами, желая вжаться в мёртвый ствол. Хотелось исчезнуть, испариться. Не видеть чёрточку приближающегося лица, не замечать зелёного пятна на месте кровавой раны.
Осознание было резким, как удар. Зелёнка! Рана на голове щедро залита антисептиком. В мозгах будто сработал нужный механизм. Чего никогда не бывает у блуждающих? Ран. Порезов. Травм. Как бы ужасно ни умер человек, его призрачная оболочка восстаёт в первозданном виде. Черт, что я несу? Специалисты никогда не возвращаются. Пару мгновений назад он атаковал не меня, а девушку.
– Как ты? Где ты была? Почему сбежала? – услышала вопросы, словно кто-то только сейчас прибавил громкость.
Он жив. Я не убийца. Этого более чем достаточно.
Кружка совсем не грела пальцы, кофе уже остыл. За последнее время я забыла не только его, но и вкус самой жизни и теперь с каждым глотком возвращала, сидя в теплом салоне машины.
– Когда вы приедете? Да, знаю, что выехали. Нет, не появлялся, – я не могла понять, ругается бабушкин друг или уговаривает, так быстро менялся тембр голоса. Трубка перепрыгивала из одной руки в другую, от уха к уху, словно он не мог решить, как удобнее. – А я что сделаю?
Отрешившись от всего постороннего, я позволила звукам протекать по краю сознания. Даже понимание того, что история ещё не закончилась, не могло испортить настроения. Все живы, относительно здоровы, у родителей без изменений, улучшений нет, но и ухудшений тоже.
– Как, если он камень оставил, – рявкнул Илья на невидимого собеседника, – и телефон, – тяжёлый вздох, – не знаю. Нет. Не думаю. Всё, жду.
Он закончил разговор и сел на соседнее сиденье. Псионник изменился. Устал, осунулся. Из голоса ушли твёрдость и уверенность в собственной правоте.
– Что-то случилось? – спросила я.
– Не то чтобы случилось, – он вздохнул, – Станин куда-то исчез.
– Исчез? – Кофе в животе превратился в ледяной ком.
– Да, – Лисивин побарабанил пальцами по рулю. – Утром пошёл людей опрашивать и не вернулся. Я ходил, стучал. Никто не открывает, словно вымерли, – он обвёл ближайшие дома злым взглядом.
– И что делать?
– Искать. Гош и Эми выехали. Там от них толку чуть. Камень он свой оставил, – он щёлкнул пальцем по свисающему с зеркала муляжу кад-арта, – телефон тоже. Ключи в зажигании. Не знаю, что и думать, – он развёл руками, – чертовщина какая-то. Тебя нашли, его потеряли.
Сравнение мне не понравилось. Облегчение от того, что разговор с Демоном откладывается, сменилось беспокойством.
На улице громыхнуло, и кто-то от души выругался. Мы выскочили из машины.
– Ерея Авдотьевна, – узнала я женщину, сидевшую посреди дороги.
Она, морщась, ощупывала правую ногу. Рядом перекатывался эмалированный бидон – с такими раньше ходили за молоком. По дороге ручейками разливалась прозрачная жидкость. В ноздри ударил резкий сивушный запах.
– Ох-хо-хо, – тётка подобрала колени и стала подниматься, я подхватила её с одной стороны, а Илья с другой. – Спасибо.
– Не ушиблись?
– Не-е, – отмахнулась тётка, – воду жалко. Сегодня больше не пойду, – женщина показала кулак в пустоту улицы и подняла бидон.
– Куда вы ходили? – спросил Илья.
– А-а, – Авдотьевна прищурила глаза, – псионник. Этим всё знать надо. Куда. Зачем. Почему. У меня и племяш такой, – женщина упёрла руки в бока. – Думаешь, не помню, где колодец? – Лисивин не шелохнулся, – за святой водой ходила, ясно? Монастырь у нас тут, слыхал небось звон, – она мотнула головой. – Кстати, – тётка перевела ставший весёлым взгляд на мою серую юбку, – Порфийка сама не своя, темнит, конечно, но слыхала, пропал у них кто-то, то ли поросёнок, то ли курёнок, а может, и вовсе человек.
Я смутилась. Нехорошо получилось, надо было хоть предупредить.
– Правильно, что сбёгла, – Авдотьевна хлопнула руками по бёдрам. – Нечего молодой девке там делать, тем более парень у тебя такой видный.
– Вода? Уверены? – переспросил специалист.
– Конечно, – женщина всё же смутилась. – А эти, – она снова погрозила дороге, – даже на порог не пустили, всего полбидончика отжалели, словно не спи… не воду, а амброзию разливают. Носятся, как куры по двору, дорогую пропажу ищут. Ага, Бог в помощь, – громко крикнула тётка.
– Кстати, о пропаже. У нас тут сотрудник исчез. Высокий такой, худой, в коричневой куртке. Не встречали?
– Твой Димка, что ли? – повернулась ко мне женщина. – Нет, не видала, да и где тут у нас блудить.
– Он людей пошёл опрашивать, – Илья предпочёл пропустить намёк на «моего Димку». – Где остальные жители? Почему не выходят, не открывают?
– Я-то в монастыре была, – повторила Авдотьевна и, поставив многострадальный бидон, принялась перечислять, загибая пальцы: – Тая в больнице, Сафа тоже. Они у нас каждый год там отлёживаются. Обычно, правда, зимой, да сейчас раньше вышло, фельдшерица их уговорила, мол, ложитесь, пока места есть. В кардио… кардиохилогию, в общем, к сердечникам их на этот раз занесло. А в прошлом году в эндюк… эндокр… черт, нервы вроде лечили.
– Дальше.
– Остальные на месте, – покладисто ответила тётка, – Корнеич со Снегирем наверняка в лес ушкандыбали. Корнеич по дрова, а Снегирь с надзором, чтоб здоровые деревья не рубил, он же бывший лесник. Грибов наверняка наберут, – Лисивин дёрнул головой, и женщина тут же продолжила: – Коровиха точно дома, только она нам через раз открывает, а чужих и вовсе не жалует. Старая уже, да и с причудами. Давеча нечистая сила ей мерещилась за околицей, вчера, как пить дать, инопланетяне приземлялись, сегодня наверняка снежный человек на огонёк заглядывал. Кто ещё? Пень. Ну, этот дома, где ж ещё. С перепоя мается, ждёт, поди, вернусь и налью. Как помочь за водой сходить, так нет никого. Вот ему! – Дороге был продемонстрирован внушительный кукиш. – Хотя мужичок он хлипкий, бидончик и то не донесёт, переломится.
– Какой дом? – спросил специалист.
– Вон тот, предпоследний, у которого крыша на соплях держится.
Не знаю, как насчёт соплей, но крыша у предпоследнего дома действительно имелась, старенькая, покрытая рваным рубероидом. Обычный пятистенок без наружной отделки, построенный по принципу «стоит, и ладно».
Бидон был забыт. От удара Авдотьевны доски двери прогнулись.
– Открывай, старый хрыч.
Отвечать ей не спешили.
– Человек пропал, а тебе и горя нет, – тётка заглянула в мутное, годами не мытое окно, – непростой, между прочим, человек. Из псионников. А ты у нас один в деревне оставался, ограбил, поди, да и прикопал в подполе, потому и таишься. Честному человеку скрывать нечего.
Такого оскорбления душа затворника не выдержала. В доме что-то зашебуршало, хрупнуло, стукнуло, и претендент на звание «честного» открыл дверь.
Да, бидон такому действительно доверять не стоило. Маленький, ниже меня мужичок, вызывающий откровенную жалость, скорей всего, из-за выражения искреннего страдания на лице, карие глаза, как у побитой собаки, трясущиеся губы и руки. Жиденькие волосёнки неопределённого цвета вихрами обрамляли голову.
– А… дотьевна, – с придыханием прошептал Пень и пошатнулся.
Я была уверена, что он непременно вывалится из проёма, и даже сделала шаг назад, но он ухватился за створку и выстоял.
– Авдотьевна, – второй раз получилось лучше, и он, мучительно сглотнув, продолжил: – Ты чаго, а? – отсутствие словарного запаса лихо компенсировалось мимикой. – Не я его… того…
– А кто ж? – наседала тётка.
– Не-не-не знаю, – заблеял Пень.