Землю толстым слоем покрывал неопрятный ковёр из грязи и листьев. Разговоры за спиной стихли. Я присела и запустила ладонь в бурую траву. Пальцы не могли нащупать ничего, кроме ломких прелых стеблей. Воздух в лёгких похолодел, как бывает в предчувствии неудачи.
– Лена, – в голосе Ильи слышалась тревога.
Но рука наконец наткнулась на что-то твёрдое. Мне захотелось смеяться.
– Лена? – повторил специалист, легонько дотронувшись до плеча.
– Это здесь, – я улыбнулась, и это напугало псионников ещё больше, – посмотрите.
Я сгребла траву в кулак, сколько поместилось, и дёрнула. Руку тут же поймали, Лисивин мягко сжал запястье.
– Успокойся. Никто ничего от тебя не требует, – голос звучал размеренно.
Я почувствовала, что новая порция смеха на подходе. Они не понимали. Не видели.
– Ну посмотрите же, – нервный смешок прорвался наружу.
Нет, неправильно. Они смотрели только на меня: Гош испуганно, а Эми нахмурившись. Я ухватила траву второй рукой, но её тут же зафиксировали. Сейчас их проблема – я, не выдержавшая нервного напряжения.
Спасла меня, как ни странно, Эми, единственная, посмотревшая туда, где я дёргала траву. Девушка грациозно присела рядом и провела наманикюренным пальчиком по образовавшейся проплешине.
– Ну что ж… – протянула она, – если ещё понадобится стимул, обращайся, – и, повернувшись, добавила: – Что-то и в самом деле есть.
Её слова были восприняты по-другому. Илья продолжал удерживать меня на месте. Гош уже вовсю шарил руками по земле, сначала там же, где и девушка, потом развёл ладони шире, очерчивая невидимый контур.
– Черт, здесь дверь, – парень сам не поверил в то, что сказал. – Дверь в земле!
Специалист отпустил меня и присоединился к парню. Они принесли два фонаря и лом. Сначала долго сгребали мусор. Земля поддавалась неохотно. По очертаниям эта дверь была раза в два шире, чем вход в мой штаб в Литаево. Но главное, что она была.
Заглянуть внутрь удалось лишь с пятой попытки. Ржавая створка оглушительно лязгнула, открыв глубокий прямоугольник темноты. Расплывчатые светлые пятна фонарей перескакивали с места на место, выхватывая то одно, то другое.
Обломки досок, сломанное сиденье от стула, куча тряпья, железная кастрюля, чёрные перчатки, стеклянные осколки, покрытые пылью, но местами ещё отражающие свет, лохматая детская игрушка. На неё кругляши света возвращались особенно часто, поневоле заставляя вглядываться в жёсткий длинный мех, завитый колечками.
– Нашёлся, – с облегчением сказал Илья, – теперь все в сборе.
Я хотела было уточнить, что он имеет в виду, но в этот момент лучи соединились, осветив большой участок.
– Ох.
– Гош, уведи её, – скомандовал бабушкин друг.
Фонари тут же скользнули в стороны, и картинка спряталась в темноте. Жаль, что нельзя так же стереть её из головы.
Никаких перчаток не было. Присыпанная пылью, съёжившаяся и усохшая кожа давно утратила схожесть с человеческими руками. Не было и кучи тряпья, просто истлевшая ткань мало чем напоминала одежду. И откуда здесь взяться детской игрушке с курчавым мехом? Это волосы. Голова. Он лежал лицом вниз.
Я снова сидела на чурке возле бывшей поленницы, псионники суетились вокруг находки. Илья разговаривал по телефону, макушка Гоша едва выглядывала из ямы, Эми светила ему фонариком.
– Смотровая яма, – вынес вердикт парень. – Наверняка здесь раньше гараж стоял.
Они были слишком деятельны, слишком равнодушны. Останки парня для них улика, вещь, но не более. В империи с детства прививают уважение к мёртвым. Я не исключение. Моя бабушка оставила его без погребения. Сбросила в яму, как мусор, и забыла. Это не укладывалось в голове.
– Бюрократы, мать их, – Лисивин выругался и убрал телефон. – Вынь да положи им Станина. Без прямого распоряжения бригада и с места не сдвинется, – специалист спрыгнул к Гошу, под его ботинками что-то хрустнуло.
– Вытаскиваем, – скомандовал специалист.
Я отвернулась.
– Чёрт, – выругался Гош, – расползается. Давай по частям.
– Держи тут, – столичный специалист вылез обратно. – Подавай. На меня. Так. Осторожно, развалится же к чертям собачьим.
– Фу, – Эми тоже была не в восторге от находки. – Куда его теперь?
– Решать вам, – Илья пожал плечами, – отчитываться перед начальством тоже.
– Наше начальство неизвестно где шатается, – сказала девушка.
На лице Гоша отразилась борьба, скорей всего, между правильным и тем, что выбрал бы Демон. Псионники словно по команде повернули головы к машинам.
– Э, нет, – Эми возмущённо загородила авто от взглядов. – Это вы в мою машину не положите. Ясно?
Гош оглядел воинственно настроенную девушку и согласился:
– Ясно. Тогда остаётся…
Методом исключения транспортное средство осталось одно. Если кто-то надеялся, что возмущённый таким самоуправством Демон быстренько вернётся и надаёт подчинённым по шее, то зря. Ничего не произошло ни когда они заворачивали тело в чехол с заднего сиденья, ни когда укладывали его в багажник, ни когда громко заурчал мотор.
Ещё несколько минут псионники потратили на препирательства по поводу пункта назначения. Илья настаивал на Ворошках или, в крайнем случае, Заславле, Гош рвался в Инатарские горы.
Глава 19По ту сторону
В «нигде» было странно. Ни хорошо, ни плохо. Он не знал, как правильно называется это место, но ничего другого не приходило на ум.
Кто он и что здесь делает?
Кругом стоял туман, сгустившийся влажный воздух. Делаешь вдох и тонешь. Плохое ощущение. Голова не хотела поворачиваться, усилия, которые он прилагал, не окупались. Тело требовало покоя, тихой, сладкой неподвижности.
Оставаться на месте нельзя. Ещё одна странная мысль, будто пришедшая извне.
Поднять ногу. Опустить. Ещё раз. И снова. Надо идти вперёд. Сквозь туман стали проступать тени. Понятия расстояния и времени ничего не значили, обычный набор звуков, не подкреплённых картинкой, но он понял, что «нигде» разное.
Тёмные пятна, высокие и низкие, тонкие и толстые, изогнутые и прямые. Слова пробуждались в голове и бесследно исчезали, он не знал, какие из них правильные. Он поднял отяжелевшую руку и попытался схватить одну. Странно, но ему удалось. Пальцы сомкнулись на чем-то влажном, шершавом и тоненьком. Уже не просто слова, ощущения.
«Ветка, – всплыла мысль-воспоминание, – на ней должны расти листья. Цветные», – он провёл ладонью вдоль прутика. Мелькнувший образ причинил почти физическую боль. Почему всё серое? Здесь нет цвета! Он вспомнил это понятие. Но здесь его нет. У него что-то с глазами? Тело тут же отреагировало, рука поднялась к голове. Потрогать! Узнать! Ощутить! Туман всколыхнулся и надавил на руку, да и на всё тело, пытаясь заставить его опуститься.
«Не надо сопротивляться. Всё будет хорошо». Туман обещал, и поверить было легко.
«Нет!» – он закричал, но не услышал ни звука.
Вдруг что-то изменилось. Что-то промелькнуло в этой мутной воде. Это что-то двигалось, мгновенно перемещалось. Проблеск на краю видимости, ещё одна тень, но другая. От неё туман разошёлся волнами.
«Как море», – воспоминание было неожиданностью, не отдельные кадры-картинки, а целое. Он вспомнил ветер, солнце, шум воды, ее трепетное ощущение на коже, мягкое покачивание. Тогда это было хорошо.
Тяжёлая волна едва не сбила с ног. Удар заставил его попятиться. Ещё одно мелькание тени, и снова удар. Тень, как катер, вспарывала вязкое пространство, и вода расходилась во все стороны, искажая «нигде» ещё больше. На смену удивлению пришла злость.
Зачем они это делают? Он хотел подойти к тени, но, пока сделал несколько шагов, она уже исчезла. Ему никогда их не догнать. К раздражению прибавилась зависть.
Он здесь один. Слабость усилилась, а голос тумана приблизился. Он медленно повернулся и пошёл. Надо посмотреть на то место, где была тень, вдруг она вернётся. И тогда… Что? Что он сделает с ней? Да хотя бы отберёт скорость. Внутри снова шевельнулись чувства, идея получила полное одобрение.
Как только у него появилась цель, стало легче. Это не ощущалось так сразу, просто небольшое изменение. Странности «нигде» стали помехами, которые надо преодолеть. Грудь расправилась, дыхание оставалось тяжёлым, но стало размеренным.
Когда тень вернулась, он был готов. Он ждал. Догнать её он не старался, только рассмотреть. Он пошёл вперёд, вложив в стремление все доступные силы, как спортсмен, выжимающий штангу.
Тень остановилась и видоизменилась, перетекла из одного положения в другое. К ней приблизились ещё два размытых пятна. Сила разошедшейся от них волны опустила его на колени. Мысли кружились ломкими обрывками, пытаясь сложиться в единую цепочку.
«Я другой», – пришло понимание, и он рывком встал на ноги. От его движения туман едва-едва качнулся.
Тени пролетели мимо него. На короткий миг он увидел их всех. И уже сам отпрянул в сторону. Не он был другой, а они. Не тени, а сгустки, уплотнения в воде, сквозь которые не проходит свет. Порождения тумана.
Одна тень была безликой. Он ничего не мог про неё сказать. Вторая таила угрозу. В её темноте зажигались и гасли светлые острые нити. Он неё инстинктивно хотелось держаться подальше.
А третья? Третья… Он не мог подобрать ни образов, ни слов, чтобы описать то, что увидел. Она была источником, причиной этой сгущённой воды. Сквозь неё, как сквозь дыру в пространстве, просачивался мутный туман, обволакивая всё вокруг, мешая, утяжеляя, не давая дышать. Но не это заставило его беззвучно закричать. Боль, ставшая полной неожиданностью, скрутила тело и выгнула его дугой, едва эта тень пронеслась мимо.
Он упал. Волны прошли над головой. Сейчас даже туман с его убаюкивающей колыбельной не казался страшным. Судорога, отозвавшаяся в каждом суставе, не отпускала. Теперь он знал, что «нигде» не бесцветно, боль исправила этот недостаток, всё стало пульсирующе-красным.
«Вставай! – скомандовало что-то, – иначе останешься здесь навсегда».