Парень был жив и относительно цел, не считая рассечённой брови и крови, заливавшей глаз и скулу.
– Вы не представились, – подбежавшая настоятельница была вне себя от ярости. – Вы проникли на территорию, как воры, она защищалась.
Монашка визгливо расхохоталась. Гош зачерпнул снега и приложил к ране.
Ветер ударил снизу вверх, окатив спину холодом, кад-арт потеплел. Псионник прыгнул вперёд, схватил меня за руку, рывком поднимая на ноги, и прижал к себе. Я не смогла сдержать стона от вспыхнувшей в боку боли. Зрачки парня расширились, вокруг сгустилась аура невидимого напряжения.
Все посмотрели в глубь оврага, на его грязно – снежные склоны, на замерзшую бугристыми выступами грязь на дне. Блуждающий решился на атаку в присутствии пси-специалиста, пусть слабенькую, скорее, обозначающую присутствие, чем желающую причинить вред, но тем не менее. Этому должна быть причина.
– Вы совсем не удивлены? – Гош посмотрел на настоятельницу – Что ещё вы скрыли? – он отстранил меня, поднял руку, чуть шевеля пальцами. – Наворотят во славу Божью, а нам расхлёбывай.
Он прислушался к завыванию ветра, к далёким крикам птиц, нашему шумному дыханию и стал спускаться, цепляясь за посеребрённые инеем корни.
– Нет, – застонала Порфийя, – нет, – она поползла к краю, – это моё, не смей!
– Не надо, милая, – настоятельница подошла к монашке.
Мы следили за спускающимся вниз псионником, каждую секунду ожидая подвоха. Специалист остановился, когда до дна оставалось не более полутора метров. Он замер и резко дёрнул головой, напомнив мне того, другого Гоша, который вогнал нож мне под ключицу. Сименов всматривался в густое переплетение корней, но видел что-то или нет, оставалось лишь гадать. Он протянул руку, отдёрнул, отмахнулся от чего-то невидимого, достал из кармана платок и, обмотав вокруг ладони, вытащил из земли небольшую коробку. Тайник был устроен в одной из ниш, в которые так удобно ставить ноги, и спрятан за корни дерева.
– Нет, – голос Порфийи сорвался на визг, и, если бы не настоятельница, она бы свалилась вниз. Она не замечала ничего: ни снега, ни сглаженного временем края оврага, ни пустоты под руками.
– Полно, полно, успокойся, – женщина попыталась прижать монашку к себе, но та с силой оттолкнула её, да так, что настоятельница упала.
Раздались нестройные выкрики. Я оглянулась, позади уже успело собраться два десятка женщин в чёрных и серых одеяниях.
В руке у Гоша тускло поблескивала жестяная коробка, мама в таких хранила чай или пуговицы. Пальцы, обмотанные платком, чуть подрагивали, он очень старался не коснуться находки кожей.
– Я всего лишь хотела уйти отсюда, всего лишь уйти, – Порфийя схватилась за голову.
Псионник стал осторожно взбираться обратно и, судя по движениям, не столько боялся упасть сам, сколько уронить жестянку.
К настоятельнице подбежали сразу две монашки, но она, сумрачно взглянув на раскачивающуюся Порфийю, поднялась без их помощи. Над краем оврага появилась каштановая макушка Гоша, женщина тут же протянула к нему руки с загнутыми пальцами, похожими на садовые цапки.
– Лена, – позвал Гош напряжённым голосом, – здесь привязка.
Я наклонилась и под разочарованный стон монашки выхватила из его рук коробку. Мы, люди, существа толстокожие, наша энергия внутри нас, надёжно спрятана за силой личности, призраку до неё не добраться. Он может атаковать разум, но не может забраться внутрь. Мы можем водить на поводке хоть блуждающего, хоть бультерьера. Псионники, энергия которых преобладает над личностью, как оказалось, уязвимы. Для призраков специалисты словно огонь, если приблизиться, можно сгореть, но если костёр разводят на твоей могиле, ничего не остаётся, кроме как выпить эту энергию, хотя бы ради того, чтобы не обжечься.
Гош выбрался из оврага, кровь из рассечённого лба больше не шла, на коже, несмотря на холод, выступил пот.
– Открой, – попросил он, пальцы всё ещё подрагивали, будто он нёс килограммовую гирю.
Потёртая крышка слезла с коробки крайне неохотно. Тайнику не больше года, иначе в нашем климате она бы совсем заржавела и облезла. Внутри что-то громыхнуло, так пара-тройка фасолин перекатывается в пустом эмалированном тазу.
Мы заглянули в потускневшее от времени нутро. Порфийя в очередной раз всхлипнула, настоятельница прищурилась и выпрямилась. В коробке лежала кость. Я не биолог, не медик, не археолог, но эта вытянутая штука очень напоминала то, что остаётся от куриной ножки после обеда.
– Это даже не осквернение, – сказал Гош. – Это нарушение целостности объекта.
– Отдай! – монашка стала подниматься.
– Вы знали, что призрак здесь? Знали и молчали? – псионник посмотрел на настоятельницу. – Работы брошены, материалы гниют, ни одного человека поблизости, – он обвёл рукой округу.
– Мы живём в мире со всеми Божьими созданиями, – пафос фразы был испорчен очередным то ли смехом, то ли воем. – Порфийя?
– Да пошла ты, – монашка отняла руки от лица, из-под чёрного, сползающего на лоб платка нас ожёг злой взгляд. – Что Порфийя? Меня Палия зовут. Святую строит. Как бормотуху местным продавать, так Порфийя, не самой же ручки пачкать. Призрак завёлся, так Порфийя терпи. А когда к самой хвост привязался, сразу отступницу позвала, ни дня не вытерпела.
– Отступницу? – Гош уцепился за слово. – Эту? – он похлопал себя по куртке и вытащил потёртую фотографию, которую не один день таскал в кармане. Эми улыбалась с куска картона одной из самых соблазнительных улыбок, – или другую? Говорите. Неужели вы не понимаете, чем дальше, тем хуже, в первую очередь вам. Сколько ещё сестёр вернулось? Сколько ходит из кельи в келью?
Монашки, собравшиеся за спиной, зашумели, слышались всхлипы и торопливые молитвы.
– Вы уберёте её отсюда? – она указала на коробку.
– Да.
– Хорошо, мы вызывали человека ваших способностей. Неофициально.
– Человека? Неофициально?
– Эмилию Шмиль, это её тётка вернулась сюда, уж не знаю почему.
Я могла бы ей ответить. Потому, что она ненавидела место, в котором прожила большую часть жизни. Сожалею, но призраки не врут.
– Не в службу же контроля мне звонить, – настоятельница поджала губы. – Кладбище досталось нам от прежней матушки, ничего было не исправить. Да и разве пристало Божьим людям звать на помощь безбожников? Митириада говорила, что племянница её мужа – псионник, вот я и позвонила Эмили, она приехала.
– По документам, Эми сирота, – проговорил Гош.
– Неродная племянница, – она пожала плечами. – Брат её мужа покойного вроде девушке отчимом приходился, – настоятельница вздохнула. – Не знаю, что она сделала, но после Мира нападала только в овраге.
– А ты и рада, – зло сказала Порфийя. – Главное, чтобы от тебя, непогрешимой, отстали.
– Хватит, – настоятельница отряхнула юбку. – Твоими устами говорит…
– Кто? Нечистый? Значит, это он говорит, что я хочу уйти отсюда. С ними.
– Что? – на этот раз спросила одна из тех монашек, что топтались позади.
– То, – припечатала Порфийя. – Я хочу уйти отсюда вместе с отступниками. Все слышали?
– Я вас в камере службы контроля запру, – пообещал Гош, – а не в мир выведу.
– Службы контроля? Отлично, – она протянула руки, словно кто-то собирался надевать на них наручники.
Мы возвращались в деревню вдоль русла замерзшего ручья. Воспоминания о монастыре остались ещё более тягостными, чем в первые два раза. Порфийю заперли в келье. Гош вызвал конвой. Я, да и никто в монастыре не понимали, что случилось с образцовой до этого монашкой. Женщины шептались, несмотря на строгие взгляды настоятельницы, крестились, молились и снова шептались, прячась по углам и тревожно оглядываясь. На этот раз угроза обители пришла не извне, а изнутри.
– Её кад-арт можно найти? – спросила я.
– Можно, – ответил псионник, – если только они в экстазе веры святую воду в них не залили. Электроника и влага не лучшее соседство.
– Она могла обратиться в сад камней, – не понимала я, – заплатила бы штраф, всё лучше, чем сидеть за стенами. Да и чем помогут стены против блуждающих?
– Ничем, – парень подал руку, помогая перепрыгнуть через очередную ледяную промоину, коробка в руках загремела, найденный сувенир псионник велел взять с собой. – Но она верила в это. Даже ты поверила, когда думала, что убила Лисивина.
– Я тогда не думала, – буркнула я. – Хорошо, но зачем портить камень или отдавать его кому-то?
– Ответ ты и сама знаешь. Чтобы тебя не нашли. Для получения нового надо удостоверить личность, этого она допустить не могла лишь в одном случае.
– Она преступница?
– Скорей всего. Откатаем пальчики и узнаем.
– Тогда почему она решила уйти сейчас?
– Может, срок давности за её преступление истёк. А может… – он задумался. – Как она кричала, когда я доставал коробку.
– Она знала, что это, – догадалась я. – Она не могла выйти без камня разума, так как боялась своего хвоста. Но с таким сувениром к ней ни один призрак не подошёл бы. То есть теперь у неё была защита от блуждающих, но не было документов. Замкнутый круг. И тут появляюсь я, слишком похожая на ту, которой она отдала кристалл.
– А может, у неё просто сдали нервы. Всё узнаем. Главное, я был прав, Эми увязла в этом по шею.
– Порфийя узнала о тайнике и его содержимом от неё?
– Почему нет? Подобное тянет к подобному. Двадцать пять лет назад она сошлась с Маринатой, сейчас с Эми.
Мы вышли из голого зимнего леса на окраину Суровищ, туда, где пару часов назад оставили машину. Солнце уже поднялось над горизонтом, нетронутый снег искрился, словно присыпанный блёстками. Улица была пустынна, поэтому автомобиль, стоявший напротив дома Авдотьевны, мы заметили сразу. Чёрный цвет, хищный силуэт, вороховские номера. Демон.
– Он же должен быть в Новогородище, – нахмурился Гош.
И тут раздался крик. Неловкий, рычащий, царапающий горло. Мужской.
Мы бросились на неогороженный участок. Пёс, который в прошлый раз не высунул и носа из конуры, стоял, натягивая цепь, и глухо ворчал на двух мужчин. Один из них прижимал голову второго к чурке для колки дров, в руке металлом блестел топор.